– И куда он привел тебя, этот твой путь? Что дальше, Лукас?
Я стоял уже почти вплотную к нему. Пистолет был нацелен мне точно в грудь. Надави он на крючок – и мне конец. Но Лукас медлил.
– Вот она, твоя месть… – сказал я, пристально глядя ему в глаза, – Надеюсь, ты рад. Что дальше?
Он не мог выдержать моего взгляда. Огромные, распахнутые, налитые кровью, глаза его выражали какое-то особое безумие. Так смотрит загнанный зверь, который еще чувствует свою силу, но понимает, что выхода нет. И он искал, куда бы этот последний всплеск, последний акт своей необузданной ярости применить. Хлестал дождь, атмосфера нагнеталась – как в небе, так и между нами. И вскоре последовало разрешение.
На площадь ворвался грохот шин по камням, а вослед ним вылетела ярко-синим пятном резвая «Пума». Свист тормозов, машина описала оборот вокруг оси, оставляя на плитке черные полосы и, наконец, полностью встала. Запах дождя сменился гарью от шин. Дверь словно отбросили изнутри мощным толчком, водитель вылетел наружу. Запыхавшаяся, с растрепанными волосами и красным лицом, передо мной появилась мама.
– Андрей! Солдаты нас отпустили! Меня, Дарью, всех! Я сразу примчала с хостела! Слышала про казнь… Что здесь? – пулеметом сыпала она слова, не разбирая что происходит.
Затем увидела тело отца, и руки, которые она держала у груди, упали, словно к ним вдруг привязали огромные булыжники. Мама бросилась на мокрую плитку, схватила его вихрастую голову, всю орошенную кровью, и крепко прижала к своей груди.
– Збышек! – надрывно кричала она, – Збышек, жив?!
Но он не отвечал, голова его безвольно двигалась в маминых ладонях, словно это была марионеточная кукла. Из «Пумы» вышел Дима, подбежал к нам и помог подняться Матею. Тот был слаб еще после несостоявшейся «казни» и едва держался на ногах. Он с благодарностью кивнул Диме и с вызовом глянул в сторону Лукаса.
– Збышек, вставай! – взывала мама, – Вставай! Умоляю! Прошу тебя!
Голос ее, звенящий, на грани слез, пробирал до самого сердца, хватал и скручивал все внутри. Мама видела отца впервые за шесть лет, точно так же, как и я. Только она не видела его живым.
– Лайдак! – в забытьи кричала она, – Лайдак ты! Но все равно любила тебя!
И вдруг… Вихрастые кудри на его голове дрогнули. Шея приподнялась, он развернул к ней лицо, сухими губами прошептал:
– Но то, курче, жиемы.
Во всеобщем онемении – в том числе и Лукаса – мы наблюдали как Збигнев Бончик упирается дрожащими ладонями в землю и, расправляясь, встает во весь рост. Лицо его выглядело страшно: прошедшая пуля разорвала часть переносицы, выбила правый глаз вместе с веками, так что на его месте зияли багровые ошметки мяса, из которых непрестанно била кровь. Багровые ручьи скатывались по одежде, расплываясь в потоках воды у его ног.
– Лукас, еще не скончили вальчить! – заревел он из последних сил, – Хлопаки, дайте…
И он попытался шагнуть в его сторону, но резко упал на колено. Силы быстро покидали его. Мать бросилась к нему, потянула за плечи. Она снова плакала, но теперь были это слезы радости.
– Господи, пойдем! – кричала она, бросаясь на колени, хватая его, – Пойдем, в машине аптечка есть! Перевяжу!
– Зоставь! – отмахнулся он и, шумно дыша, прокричал, – Хлопаки… Хлопаки не справятся!
Но тут через дождь прорвался знакомый звонкий голос:
– Справимся, батя!
Дима уверенно схватил отца под руку, рывком поднял на ноги и обнял что называется «в охапку». Но всего на секунду, затем отошел – и настала очередь Матея. Боже, они ведь не видели его шесть лет, как и я…
– Ну отходите, отходите! Еще будет время на всю эту ерунду! – засуетилась мать, – Гляньте, как кровь хлещет! Помрет да и все!
Она буквально вырвала отца из объятий Матея, положила его ручищу себе на плечи и, крепко держа за торс, повела к машине. Дождь заглушал ее слова, но даже сквозь барабанную дробь капель по плитке я мог расслышать теплое ворчание: «Ну я тебе задам, Збышек! Ой, задам! Только живи, лайдак». Больше за отца можно было не волноваться. Я обернулся к Лукасу. Дима и Матей стали по бокам от меня.
– И это из-за него вся кутерьма? – нахмурив брови, спросил Дима.
Он был искренне удивлен, и я его понимал. Лукас выглядел жалко, почти нелепо в этот момент. Он все еще тыкал в нас пистолетом, но во взгляде его уже не было и следа безумия. В его взгляде не было ничего. Ни тени эмоции – гнева, досады или раздражения. Перед нами стоял потерянный, пустой человек, смысл жизни которого схлопнулся несколько секунд назад.
– Да, – кивнул я, – Из-за него.
– И что мы с ним делать будем? – спросил Дима.
– Давай по-хорошему попробуем. Ты ж у нас пацифист, – хмыкнул я.