И голос затих. Карол напрасно ждал следующих слов – волк молчал, глаза его мерцали слабым зеленым цветом. Тогда он крепко сжал фигурку в кулаке и выбежал на улицу. Он вышел окольным путем к Литературному переулку, а оттуда вернулся на Бакшта. Путь к еврейскому кварталу он не помнил, но его вели приглушенные крики из-за кирпичных стен. Задними дворами Карол вышел на Университесткую, и глазам его открылось столпотворение библейских пропорций.
Огромная толпа двигалась прямо на него. Разъяренные красные лица выплевывали в воздух гневные речевки, крепкие руки выворачивали камни из мостовой. С треском разлетались витрины уличных магазинов, хотя бунтовщики еще даже не добрались до гетто. Хозяева кабаков в страхе захлопывали двери, жители, бросая сумки и корзины, ныряли в арки и подворотни – куда угодно, лишь бы уйти с пути ревущего людского потока. Самые задиристые и крупные из шествия хватали нерасторопных пешеходов за грудки и призывали (а скорее, приказывали) присоединиться к толпе.
Огромный булыжник с грохотом врубился в каменную стену рядом с Каролом. Крепкие руки взяли его под локоть и потащили куда-то в сторону. Он занес кулак, готовый отбиваться, но второй полициант крепко схватил его запястье. Карол обернулся: целая стена из полицейских преграждала путь на Гаона. Один из стражей порядка держал в руках пожарный ствол. Шланг надулся, и мощная струя воды полетела в сторону бунтовщиков. Вода, впрочем, произвела обратный эффект: вместо того, чтобы погасить пламя восстания, она лишь сильнее распалила его. Парни в первых рядах срывали с себя рубахи и с хохотом бросались под брызги. Люди позади бежали вслед за вожаками. Завидев перед собой дюжину крепких молодых тел и налитые кровью глаза, полицейские бросили шланги и, толкая друг друга в спину, поспешно ретировались. Больше ничто не преграждало бунтующим дороги к еврейскому кварталу.
Карол упал на камни, тут же вскочил и побежал в сторону Гаона. На перекрестке, ознаменованном башенками – ворота еврейского гетто – уже стояли резники, грузчики, плотники. Все, кто мог дать безумной толпе хоть какой-то отпор. У стены причитала старушка в платке. Она склонилась над телом молодого парня, голова которого вся была в крови.
– Каро, а ты что здесь делаешь? Я думал, ты ушел.
Удивление в голосе Юзека не могло скрыть тихую радость. Редактор журнала сейчас выглядел растрепанным и помятым – не лучше своего друга. Огромный вихр волос острой стрелой указывал в небо. Юзек шумно дышал и нервно поглаживал ладони. Покачав головой, Карол ответил:
– Домой? Ты что?! Твоя мама в опасности! Я без чечевичного супа жить не могу, знаешь.
Юзек секунду-другую непонимающе глядел на друга, а потом громко расхохотался и сгреб Карола в обьятья. Тот в ответ неловко похлопал товарища по плечу.
– Эй, что это у тебя? – спросил Юзек.
– А, это… – Карол раскрыл ладонь, показывая фигурку, – Наш подарок от Витаутаса.
– Но подожди. А как же твоя металлофобия?
– Металлофобия?! Не было у меня никакой металлофобии! – вспылил Карол, – Мне просто не нравилось касаться всего металлического, вот и все. Да неважно… Какой у тебя план?
– План?! – расхохотался Юзек. – Нет никакого плана. Я выйду и попробую их задержать.
– Отлично! Я с тобой.
– Ты что, дурак? Это же самоубийство.
– Тогда ты тоже дурак. Только подумай: в книгах по истории напишут – «Жид и поляк – два идиота, погибших в восстании при гетто».
– Вообще-то я русский. Мой папа был в Москве.
– Ага, с такой-то фамилией… – скептически ответил Карол. Почесал лоб, – Хотя я тоже не совсем поляк. Есть во мне литовская кровь по отцу.
Разговор друзей прервали оглушительный рев и топот десятков ног. Они обернулись: ревущий людской поток был уже близко.
– Ну что, готов попасть в историю как идиот? – стараясь выглядеть уверенно, спросил вмиг побледневший Карол.
– Меня запомнят как редактора журнала, – важно ответил Юзек. Он тоже, как мог, старался скрыть дрожь в голосе, – А ты был… ну, моим помощником. Переводчиком, вот!
– Ну пусть будет так. Идем?