Я не стал спорить с ней, хотя мог бы. Да чего уж там – еще неделю назад я бы защищал отца с пеной у рта. Терпеть не мог, когда она обрушивалась с хулой на отца. Но сейчас в ее голосе было нечто иное. Будто она уже примирилась с его «предательством», а эти слова – последняя попытка выпустить пар.
– Ты вообще знаешь, что такое «лайдак»? – спросил я.
– За кого меня держишь, Андрей? – почти оскорбленно ответила она, – У нас в университете польский был дополнительным. Я, правда, редко ходила. Но «лайдака» знаю! И «волношчь» – вот то, что у Александра в тексте было – тоже знаю.
– По-моему, на русском так же. Вольность, вольношчь – только концовки разные.
Она неожиданно рассмеялась. Это был хороший знак – давно в наших с ней разговорах не было смеха.
– Я тут вспомнила еще одно слово, как заговорили про «вольность», – сказала она, – «Марудный». Бабушка Веслава так на Збигнева говорила. «Марудный ты Збышек вырос», – бывало вздохнет. А потом: «Да как и все поляки».
– Она его поляком считала?
– Кто знает? Может, шутила так. Он ведь всю молодость в Кракове провел. Учился там на медицинском – хотел хирургом стать.
– А я тоже марудный, по-твоему?
– Еще какой! – воскликнула мать, – Такой избалованный и крикливый рос! Если не по-твоему, сразу кричишь и беснуешься. Збигнев, конечно, во всем тебе потакал. А я ему говорила, что эта польская вольность до добра не доведет.
После этих слов радость в ее взгляде угасла, она произнесла, теперь с сожалением:
– Когда Збигнев исчез и ты приехал, я была в ступоре. Я ведь не знала тебя. Ты жил в Нагоре с восьми лет. Всюду с отцом. И вот нежданно-негаданно ты в Москве, один, и ясно – нужна моя поддержка. Но я даже не знала, что тебе сказать, если ты придешь на порог. Мы созванивались, ты говорил, что работаешь и у тебя все хорошо. Я успокаивала себя: «Ничего, нужно дать ему время, и все наладится. Не нужно лезть в душу». А когда все завертелось с «Плутами спектакля», было слишком поздно. Я не предложила руку помощи, и…
– Брось, – прервал ее я, – Ты же не знаешь всей истории.
У мамы часто случались такие циклы угрызений совести. Наверно, каждая мать нуждается в подобном сюжете для себя: мое дитя пошло по скользкой дорожке, потому что я не уследила. Но такое рассуждение справедливо, только если «дитя» действительно еще дитя. Если речь о двадцатилетнем подростке, в хорошей физической форме и с трезвой головой на плечах, каким несомненно был я, когда приехал в Москву, то это совсем другое дело. Хотя насчет трезвой головы это спорно.
– Ты ни в чем не виновата, – я повторял эти слова в какой уже не помню раз, – Пойти к «Плутам» было моим собственным выбором. Меня увлекли идеи Мило.
– Увлекли? – переспросила мать, – Разве ты не видел, что это примитивный анархизм в своей худшей ипостаси?
– Возможно бы и увидел, если не сеансы гипноза. Если бы не наркотики.
Теперь угрызения совести чувствовал я. Гипноз работает только, если человек верит, что он работает. Так говорил психотерапевт. Получалось, что я снимал с себя ответственность за действия в пользу «это было сделано под гипнозом».
Мы собирались каждую неделю в заброшенном здании завода и слушали его проповеди. По-другому и не скажешь. Его речь всегда проникала нам в душу – потерянным подросткам, что не в силах обуздать юношеский гнев. «Никто из нас не живет больше по-настоящему, – однажды декламировал он, стоя за трибуной, – Отныне всем правит спектакль и только спектакль. Но как разбить оковы иллюзии? Как заставить зрителей снова чувствовать, а актеров – сбросить маски? Есть только один ответ – уколоть их как можно больнее». Каждый из нас получал задания. Кто-то выпускал животных из клеток зоопарка, кто-то подстерегал педофилов во тьме переулков, а кто-то наказывал не в меру жадных бизнесменов. Мама была права – примитивный анархизм. Но мы жаждали выплеснуть копившуюся энергию, и Мило давал нам эту свободу.
Перед каждой встречей мы глотали таблетки. Я не знал, что это было – Мило говорил, что они помогут нам победить страх. Позже мне сказали, что это был галлюциноген, который лишал человека воли – по типу скополамина, найденный Борисом. Неудивительно, что он вызвал у меня ту же реакцию, когда я был в доме Натальи. Благодаря гипнозу и таблеткам, Мило надолго поселился в наших головах. Конечно, не все выдерживали. Некоторые тряслись от страха, другие уходили без интереса. Но те, кто оставался, оказывались под полным контролем Мило. Во время этих собраний я будто наблюдал за собой со стороны, в то время как моими действиями управлял кто-то другой – Мило. На заданиях я чувствовал себя точно так же – будто все это происходит не со мной. Поэтому большинство событий плохо отложились в памяти.