Что тут сказать? Что я не могу перестать думать о ней, хотя она, быть может, уже давно забыла, как я выгляжу? Что мне не хватает даже этих обрывков - её слов, её смеха в чатах, её фотографий, которые я рассматриваю так, словно в каждом кадре прячется ключ к тому, как всё вернуть?
- Ты же понимаешь, что это больно, - тихо сказала сестра. —-И тебе, и ей тоже. Если бы она знала…
- Она ничего не узнает, - перебил я, натянуто усмехнувшись. — Я просто хочу знать, что с ней всё в порядке.
Но в этом предложении было столько лжи, что мне и самому стало противно. Я не просто хотел знать. Я хотел быть нужным. Хотел чувствовать, что ещё не стёрт из её жизни полностью, пусть даже такими жалкими способами. Сестра вздохнула и положила руку мне на плечо:
- Дим, расскажи ты ей все, наконец, - она посмотрела на меня, как на упрямого идиота.
- Я не могу, не сейчас и не так, Полин. – я умоляюще посмотрел на неё в ответ.
Чего я тогда боялся? Потери своей глупой гордости? Очередного: «Ты всего лишь мой лучший друг, прости?»
А потом заболела Ираида Петровна. и Александр Иванович, папа Алёны, приехал за ней в Москву и после долгих уговоров увёз с собой в Нижний. А комнату закрыли на замок, словно навсегда запирая в ней наши с Алёнкой воспоминания.
10.
Так я провёл лето перед своим одиннадцатым классом. Второе московское лето без неё. Учёба и подготовка к ЕГЭ помогали не думать так часто. Я научился контролировать свои мысли, просто заталкивая куда-то на задворки души. Стал ходить на вечеринки, впервые попробовал виски. Девчонки не задерживались возле меня, задетые моим равнодушием. Одна только красавица Таня, казалось бы, её устраивала моя холодность и отстраненность. Она методично преследовала меня.
«Да загуляй ты уже с ней!» - неоднократно советовал мне Антон.
Яркая, длинноногая девушка нравилась многим в нашем классе, но, по каким-то не виданным мне причинам, предпочитала тратить свое время и внимание на меня. Сама приглашала в кино, дарила билеты на любимую мной рок-группу. Хотя, как подозревал я, ей вовсе не нравилась такая музыка. Мы не встречались, просто она всегда была рядом.
На выпускном я напился. Не до беспамятства, но достаточно, чтобы внутри что-то сломалось. Долго сдерживаемая пружина наконец лопнула и я больше не мог молчать. Не помню, как достал телефон, как набрал её номер. Номер, который знал наизусть с первого класса. А когда Алёнка ответила, я услышал смех. Не её, мужской. Где-то на заднем плане, приглушённый, но от этого ещё более отчётливый. Как удар в солнечное сплетение.
- Димка, привет! - удевленно и вроде бы радостно одновреммено отозвалась она.
Я не знал, что сказать.
- Поздравляю тебя с выпуском! - глухо выдавил я наконец несколько слов и отключился.
Она набирала меня снова и снова, вибрировал в руке телефон...
Один звонок.
Второй.
Третий...
Я видел её имя на экране и каждый раз чувствовал, как что-то внутри рвётся. Но не ответил. Не мог. Я стоял на школьной крыше, ветер трепал мои волосы, в руке - телефон, в груди - лёд. А она… она была где-то там, в центре жизни, в кругу чужих голосов, в смехе, в котором мне не было места.
Я вернулся в зал, нашёл там Таню и вытащил за собой в школьный спортзал, притянул к себе и поцеловал взасос. Грубо, не чувствуя ничего кроме оголтелого желания выкинуть из головы чужой радостный смех. А потом Таня сама обхватила меня руками за талию и утянула на маты. Так случился мой первый раз с девушкой, которую я даже не любил, на пыльных матах, в темном углу школьного спортивного зала. Испытал ли я облегчение когда все закончилось - нет, только освободил свою обиду и злость и осознал, что окончательно передал её, свою первую невозможную любовь....
И каждый раз, когда я спал с Таней, я чувствовал, как все дальше отдаляется от меня девочка с синими, похожими на небо моего детства, глазами. Мы стали встречаться с Таней. Вернее, я не назвал бы это встречами, так друзья по перепиху, как модно сейчас говорить.
Возможно, Таня думала об этом иначе. Она таскала меня по кафе, представляла своим знакомым девчонкам, а я безразлично позволял ей все что угодно. Наверняка другие считали нас парочкой, а мне было плевать. Кажется, сеструха меня тихо ненавидела. По ночам, когда я по-воровски пробирался в квартиру, она открывала дверь из своей комнаты и зло констатировала:
- Что Морозов, опять таскаешься с ней?
А я прятал свое смущение в темноте летней ночи и молчал в ответ.