– Нет, Жора, нет, – негромким спокойным голосом ответила Оля. – Это только сейчас. И не спрашивай почему. Тебе не надо этого знать. Лучше этого не знать, – и, после небольшой паузы, попросила. – Проводи меня на поезд. Я хочу домой.
Оля и Георгий стали любовниками. Их встречи были не частыми, но каждый раз, когда они встречались, Ольга преображалась и становилась удивительно нежной и хрупкой. Георгий не понимал, почему так происходит, а Оля об этом не рассказывала. Прошло время. Наступили лихие девяностые. Каждый пытался найти своё новое место в сильно изменившейся жизни. Георгий быстро сообразил, куда нужно развернуть оглобли. Через несколько лет он стал мэром областного города. Всё для него складывалось удачно. Про Ольгу он не забыл, она оставалась важной частью его жизни. И ведь Георгий её действительно любил.
Барновский, конечно, расстался со своей должностью. Самой по себе должности не стало. Однако Руднев Барновского не бросал, пристраивал его в разные общественные организации, в общем, помогал держаться на плаву, но высоко не поднимал.
Ольга практически смирилась с тем положением, которое она занимала в жизни двух этих мужчин, но мысль о том, что когда-нибудь она все же встретит Кирилла, не давала ей покоя. Она верила, что это обязательно случится. Она до сих пор любила этого парня и сама не понимала, почему так происходит.
13.
Ранним воскресным утром Ольга, после душа, торопливо одевалась. Скоро за ней должен был заехать водитель Георгия. Для местной «элиты» Руднев устраивал пикник в охотхозяйстве недалеко от Елисейска. Конечно, Барновские тоже были приглашены, но Евгений, по причине того, что на мероприятии будут, как он выражался, «местные барыги», ехать отказался. Ольга отказаться не могла, да и не хотела. В конце концов, она знала, что Руднев устраивает все эти штучки здесь ради того, чтобы побыть с Ольгой.
Оля посмотрела на себя в зеркало, но чего-то в её наряде не хватало. Она открыла красивую, обтянутую дорогой кожей шкатулку, и стала перебирать украшения. Вдруг на самом дне Оля увидела тот самый конверт. Около минуты она смотрела на ровный и аккуратный почерк Кирилла. Затем достала и развернула почти не тронутый временем лист бумаги.
«Здравствуй, миленькая моя Олечка! Никогда не думал, что самые важные вещи в нашей жизни, мне придется объяснять на бумаге. Говорят, бумага всё стерпит. Бумага стерпит, вот только сердце бы стерпело, не разорвалось бы на части. Я сейчас сижу в каюте большого океанского теплохода, и через час он отчалит. Он унесет меня далеко от тебя и от этого берега. Я не знаю, когда я вновь увижу тебя, и увижу ли вообще. Мне очень больно и стыдно за то, что всё, что я скажу тебе ниже, я не смог сказать лично при встрече. Так сложились обстоятельства. Оленька, миленькая моя, любимая девочка. При всей моей любви к тебе, я не смогу быть рядом, наверное, никогда. У нас с Наташей скоро родится ребёнок, это меняет всё в моей жизни. Я не смогу её оставить сейчас. Понимаю, что ты не сможешь меня никогда простить, что будешь ненавидеть и скорее всего сочтешь меня ничтожеством, я понимаю это, потому что так оно и есть. И не я оставлять тебя должен, а ты должна гнать меня в шею. Я не стою твоего мизинца. Забудь меня, выгони из своего сердца, я не имею права там находиться. Я мерзавец. Поверь мне, я очень хочу, чтобы ты нашла своё счастье. Со мной этого не получится. Прости меня. Я забыть тебя не смогу никогда. Прощай. Кирилл».
Она много раз перечитывала это письмо и каждый раз после слов: «Я забыть тебя не смогу никогда», слезы капали на этот белый лист, высыхали и оставались там, внутри. Оля бережно уложила письмо обратно в конверт. Спрятала его в шкатулку, и вслух сказала:
– Нет, Яковлев. Я всё равно тебя найду. Рано это будет или поздно – неважно. Найду.
Раздался звонок в дверь. Оля была уверена, что это водитель приехал за ней. Она удивилась, когда на пороге увидела сестру Симу.
– Сима? Что случилось?
Серафима, с заплаканным лицом и дрожащими руками, прошла на кухню. Налила себе стакан воды, выпила его до дна и только после этого быстро начала говорить:
– Оля, сестричка, ты не представляешь, что творит этот нелюдь.
– Ты о ком, Сима?
– О папаше нашем. Нелюдь, Оля, в нашей жизни один. Мало того, что он исковеркал жизнь тебе, матери, он ещё и бабушку Софью в гроб вгоняет.