Потом она, сбрызнув специальным спреем для расчесывания, очень нежно расчесывала волосы, которые были до плеч, делала что-то типа гульки и закалывала, сделать надо было так, чтобы если смотреть в зеркальце её не было видно, иначе неизменно следовал выговор. Волосы должны были благородно лежать, но ни в коем случае не торчать гулькой. Галина Абрамовна придирчиво рассматривала себя на предмет не отросло ли на столько что уже пора красить волосы. Потом лицо обтиралось мицелярной салфеткой, закапывались глаза, в нос пшикалась морская вода, и Дина брала фирменный пакет с косметикой. Доставались баночки-коробочки, лицо очищалось, наносился дневной (вечером ночной) крем по «массажным линиям». И наконец, можно было идти чистить морковь и яблоки, и делать свежевыжатый на соковыжималке и процеженный сок. Потом резалась квашенная, чрезвычайно полезная для организма капуста, на поднос ставилась каша, приготовленная в мультиварке, плотно закрученные баночки с различными видами орехов, кедровое масло, ложку которого женщина в обязательном порядке пила перед завтраком, брались скатерка и полотняные салфетки и можно было кормить подопечную. Проходил завтрак, впереди был ещё день, а Дина уже уставала так, что можно было ложиться спать.
Старушка следила за часами как маньяк, и всегда комментировала, если они не укладывались в график хоть на несколько минут. Было такое впечатление, что они торопятся на пожар, вернее она, Дина, спешит спасти кого-то и не успевает. От многочасовой и многодневной спешки, ночью тоже приходилось вставать, когда раз, когда два, а когда и десять, стало хватать сердце, оно просто, хватанув раз, вообще не приходило в норму и давило и давило, и пекло. Тут Дина и ощутила на себе пагубность бесконечного «не успеваю, давай, давай». Физическая нагрузка была, но неизмерима была нагрузка психологическая. После завтрака был чай и кофе, потом второй завтрак, потом обед, полдник, ужин. В перерывах между этим – смена памперсов, лекарства, измерение давления и разговоры, и такие дела как полировка ногтей, поиски фотографий, уборка, мытье посуды, глажка, о стирке нечего говорить, стирала машина… Да все это было не трудно, и все это Дина могла делать с удовольствием, если бы не часы, не режим. Галине Абрамовне было скучно лежать и она начинала расспрашивать Дину о чем-нибудь, и они прекрасно общались, а потом оказывалось, что они ничего не успевают… вот уже скоро вечернее мытье, а они еще не ужинали, перебирали нитки жемчуга из старых потемневших шкатулок, примеряли их по очереди, и Галина Абрамовна рассказывала какой внучке что подарила, какое кольцо или браслет. Дина умела слушать и умела рассказать, но потом, взглянув на часы, её обдавало холодом, время пролетало, и она боялась сказать об этом своей подопечной.
Так и пришлось бы, наверное, уйти, и может долго она ещё бы ненавидела приборы, отсчитывающие минуты и часы, как в голову ей пришла простая и гениальная идея. И часы из врагов стали друзьями. Не сколько раз в неделю приходила массажист, большая мощная женщина, которая шутя вертела лежачих бабушек любого веса. Она не только делала массаж, она сажала, тормошила и даже уговаривала сделать несколько шагов, опираясь на ходунки с колесиками, как коршун идя рядом, готовая подхватить это тело в любой момент. Алла Петровна конечно понимала, что бабуля уже не пойдет, но поддерживала в ней эту надежду, слишком хороша была плата за час такого труда. Часы ей мешали, она стала их снимать, и как бы невзначай сиделки стали и забывать их надевать. А у старушка с памятью были серьезные перебои уже, несмотря на то, что она изо всех сил старалась удержать контроль над ситуацией, по привычке, но видно это было уже не в её власти. Когда часы поселились на шкафу, стало легко. Нет, работа вся осталась, но Дина ощутила себя могучим повелителем времени. Придя как будто брызгать вазоны на подоконнике, или поправить штору, или закрыть - открыть форточку, она переводила стрелку будильника так, как ей было надо. Потом, когда Галина Абрамовна впадала в непродолжительную дрему, Дина возвращала стрелку на место, и спокойно шла готовить или мыть посуду. Бешеный ритм стал более приемлимым, конечно метаться все равно приходилось, но хоть сердце перестало болеть. И ещё - теперь, когда Галина Абрамовна удостоверилась, что её интересы соблюдаются, она стала спокойнее. Главное было не перечить, со всем соглашаться, говорить о том, о чем она любит, главное, чтобы была легкая позитивная обстановка. И Дина исполняла с ней песни её молодости по песеннику с закладками, не нервничая таскала из шкафа вещи, о которых за два года та уже забыла и с интересом рассматривала и меряла то, что можно померять. Вдвоем они пересмотрели все старые альбомы с фотографиями, коробки и коробочки, в которые она заглядывала с любопытством, как ребенок, это были её вещи, но она уже многое забыла из той, ходячей, активной жизни.
- Эгоистка она, и всю жизнь была эгоисткой. Прожила обеспеченную жизнь, горя не знала и умирать не собирается, – говорила Дина подруге. - Дети - любой каприз исполняют. Сын из-за границы шлет, дочь здесь, хорошая, кстати, женщина, представляешь, пришла как-то на праздник с бутылкой шампанского и пригласила к столу, такая, без понтов, не, ну с достоинством конечно, дистанцию держит, но таких, дешевых понтов, нет. И Абрамовне налили шампанского! Хорошо посидели, она на балкон курить вышла, говорит.
«У нас с матерью всю жизнь какое-то противостояние. Как будто мы не мать и дочь, а соперницы, даже странно. Так я ей», говорит, «обеспечиваю все, чтоб не сказала, что я жаба, или обижаюсь на что-то, а ведь она Борьку всегда больше меня любила, да!» …А мы с Абрамовной все равно уже притерлись друг к другу, мне её жалко иногда бывает, лежит, лежит, знаешь, иногда вообще ведет себя, как ребенок.