Две повести
В ОДНУ НОЧЬ
1
Собеседника у меня не было, но я его легко вообразил: сидит прямо на письменном столе, одна нога закинута на другую, сам раскачивается, ухмыляясь и постукивая пальцами по колену. Почему-то в огромных сапожищах. Даже удивляюсь: как только два таких Апеннинских полуострова поместились в моей комнатенке — ведь всего-навсего четыре шага от двери до письменного стола!
Я шагаю по комнате и рассказываю воображаемому собеседнику…
— И бывает же так, а?
Представьте: первый раз видишь человека. Все показалось тебе в нем лучшего склада — и фигура, и лицо, и глаза, и голос, но вот какая-то мелочь — человек в вагоне занял твое место, занял и никак не желает уступить, — что ты думаешь о таком человеке?
Я, «горячая натура» (так называл меня Николай Иванович — редактор краевой комсомольской газеты, где я, окончив десятилетку, после некоторых обстоятельств стал работать разъездным корреспондентом), — я, «горячая натура», повторяю, недвусмысленно намекнул ему, вагонному нахалу, что он занял место не какого-нибудь простого смертного, а журналиста, который имеет вес в газетном мире, который… — да, да! — примечает подобные явления, дает им свою оценку, и — в фельетонах, в фельетонах!.. Ну и так далее.
А потом мне было стыдно, так стыдно!
Оказалось: у нас были одинаковые железнодорожные билеты. Два билета на одно место. Бывает. Небрежность станционного кассира поставила меня в нелепое положение. Во-первых, я оказался без места. Во-вторых… Ведь я говорил с незнакомым мне человеком чуть ли не языком государственного обвинителя, черт знает в чем только его не уличал! — вот каково это «во-вторых». Чувствовал я себя, одним словом, прескверно.
Между тем место для меня нашлось, и как раз напротив той полки, за которую я воевал (кассир не так уж грубо ошибся). Гнев на самого себя мало-помалу утих. Я расположился и стал осторожно разглядывать своего спутника. «Интересный человек», — вскоре заключил я, особенно мне понравились его глаза — искрящиеся и смеющиеся. Эти глаза мне сразу же напомнили строчку из Маяковского — «иду красивый, двадцатидвухлетний».
Сосед меня просто заинтриговал. Но я не знал, кто он такой. Даже не установил рода его занятий (что совсем уж было непростительно для журналиста, каким я представился). Начал я первый. О пустяках. О незначительных житейских мелочах.
И он меня слушал. Слушал внимательно. Лицо его нередко озарялось улыбкой. Такую улыбку я моментально фиксировал в мозгу, искал слова, чтобы определить ее, и определил окончательно: улыбка друга.
Да-да, не знаю, как с вами, а со мной бывает так: поговоришь иногда с совершенно незнакомым тебе человеком (даже после того, как чуть не поскандалил с ним) и уже считаешь — такому можно довериться, знаешь — насмешки не будет, жалостливого участия — тоже. Тем более… но это вы увидите сами.
Я ехал в очередную командировку. Почти перед самым отъездом я закончил свой первый рассказ.
То есть, чтобы вы сразу оценили мое состояние, добавлю: в эту командировку я вез свой первый трепет, завернутый в бумагу.
Почему трепет — скажу. Во-первых, редактор наш принимал все, кроме рассказов. Этот жанр у него был под каким-то вдвойне убийственным подозрением: не Чехов, не Толстой, не… — так куда ж ты лезешь?
Попробуй сохранить после всего этого спокойствие!
Во-вторых, я трепетал еще и потому, что рассказ был посвящен самому восторженному периоду моей жизни. Когда карандаш мой бегал по бумаге, перед глазами стоял образ той, имя которой — одно лишь только имя, — как говорят стихотворцы, «…сердце лаской греет и в разум вносит чистоту и свет…».
Надя Солнова… Сколько стихов я посвятил ей! И каких стихов!
И теперь, в этой командировке, я собирался встретиться с ней. Как-то она посмотрит на меня? Что скажет… после того, что произошло между нами?..
…Издалека наталкивал я Виктора Сергеевича Платова (моего спутника) на литературный разговор. Мне вдруг во что бы то ни стало захотелось прочитать кому-нибудь свой рассказ. Платов не останавливал меня. Улыбнувшись, он заметил:
— Я в молодости сам пописывал стишонки…
— В молодости? Стишонки? — После злополучного случая с билетами я первый раз неодобрительно посмотрел на соседа. Я никому не прощал пренебрежительного отношения к литературному труду.