А Ефим… Милый мой очкарик! Благородный мой друг! Стихотворение ему не нравится. «Слишком много в нем восклицательных знаков, в каждой строчке — овечий хвостик восторга, да и охи, ахи — не знаю, к чему ты их…» — написано у него на лице, но, сняв очки и протирая их, смущенно улыбаясь своими добрыми близорукими глазами, он говорит совершенно другое:
— Да… Конечно… Это верно… В общем да, волнует! Ну, и в частности…
Запутался Ефим. Эх, друг! Дорогой ты мой друг! Ну зачем ты врешь? Не ври, Ефимушка. Стихотворение тебе не нравится, и я знаю почему: не ты его написал, не твои чувства в нем выражены. Ты, верно, иначе любишь, Ефим. А как иначе — я не знаю. Ты вот берешь за руку Надю, встретился с нею глазами — и уже сам не свой, ты принадлежишь ей, только ей… Эх, бедолага! А я, я не то, Ефим. Вот смотри. Я могу взять Надю не только за руку, но даже привлечь ее к себе. И она будет смеяться. Она не оттолкнет меня. Вот смотри…
Надя вдруг бьет меня по руке.
— Ты сегодня какой-то… немножко странный, Сережа. Что ты на меня так смотришь?
— Я? Ничуть. Ефим, есть во мне сегодня что-нибудь странное? — Я не даю ему ответить: — Вот видишь, Ефим ничего во мне не замечает… — И резко меняю тему разговора: — Пора в зал. Я буду сегодня выступать — обязательно!
Надя засмеялась:
— Хвастун.
— Я?
— Ты!
Начинается перепалка. Мы шумим друг на друга. Изощряемся в остротах.
Н а д я: Да ты известный говорун, это о тебе Грибоедов сказал:
Я: Эрудиция в пределах школьного учебника: эту строфу, помнится, ты уже приводила в своем классическом, то бишь — классном сочинении… два года назад…
Н а д я: Я и тогда имела в виду тебя.
Я: А! Теперь мне понятно, почему ты получила тогда тройку. Надо было думать не обо мне, а о Грибоедове…
Н а д я: Ну, знаешь!
Я: Конечно! Я все знаю — и о тебе и о себе.
Надя рассердилась.
Сбавляю тон:
— А впрочем, казни: мне гибель от тебя любезна…
— То-то же…
Мир наступает мгновенно. Входим в зал. Ищем места. Садиться в последних рядах я не хочу.
— Впереди нет мест? Как нет? А в первом ряду?
— Там, по-видимому, будут сидеть писатели, — шепчет Ефим, — всякое начальство…
— А мы кто?
Ефим замешкался. Лицо у него пылает. Но Надя… Вот достойная подруга! Садится в самой середине, и уже закрутилась головка — туда-сюда, раза два задела кудрями по моему лицу.
Сзади слышится чей-то восторженный шепот:
— Какая девушка!..
Обо мне и Ефиме не так лестно:
— Роза в окружении сорняков…
Ох, черт, узнать бы, кто это сказал! Оглядываюсь, ищу глазами негодяя. Но лица у всех веселые, добрые. Поневоле решаю: ослышался…
Над головами собравшихся — словно огромный булькающий котел: гомон.
Вдруг все стихает, точно в котле выкипела вся вода, и он теперь только иногда потрескивает: собравшиеся откашливаются.
На трибуне самый страстный и буйный витязь словесных состязаний — Андрей Степанович Шкуранцев, местный литературный критик, первый толкователь всех художественных, сельскохозяйственных, лесоводческих и прочих творений, он же, по слухам, главный редактор учрежденческой стенгазеты, он же — географ, биолог, следопыт и прочих титулов и званий носитель. Шкуранцев объявляет тему вечера. Она всех захватывает, страстная, горячая, — о постановке в театре шекспировской пьесы «Много шума из ничего». Мы видели ее — Ефим, Надя и я. Все трое от нее в восторге. Бенедикт, Беатриче… Между прочим, мы с Надей особенно ожесточенно стали нападать друг на друга именно после просмотра этой пьесы.
— Что мне с тобой делать? — и сейчас шепотом острит на мой счет Надя. — Одеть в свое платье и приставить к себе горничной?
Я отбиваюсь несколько громче, также широко используя текст пьесы:
— Я знаю: ты влюбилась в меня. И тебя надо за это вознаградить. Изволь, я готов стать твоей горничной.
И прошу Ефима:
— Отвернись, я приступлю к исполнению своих служебных обязанностей…
Ефим смущенно улыбается.
— Да будет вам…
А Шкуранцев между тем говорит. Да как говорит! Вот действительно, «каким-то демоном внушаем…».
— «Много шума из ничего» — гимн человеческому жизнелюбию. В этой пьесе вихри страстей, опаляющих нашу душу.
Зал замер. Потом по нему прокатился хохот, кажется, от него упадут люстры, закачаются стены — Шкуранцев пытается наглядно показать слушателям «вихрь страстей»: он вышел из-за кафедры, стал посредине сцены — маленький, лысый, невзрачненький на вид — и, подделываясь то под мужской, то под женский голос, вдруг стал петушиться и нападать на кого-то невидимого: