В тот вечер Штопкин стоял у плитки и блаженно улыбался через очки — он тоже был в очках; на сковороде вздымалась и шипела яичница. Я бесцельно расхаживал по комнате. Говорили.
Неожиданно Штопкин перевел разговор на «личности».
— Я тебя, Сергей, считаю человеком положительным, могущим сделать, может быть, даже что-нибудь стоящее в науке, — вдруг заявил мне кулинарящий физик, — но одного не пойму: как ты не уберегся от младенчества — пошел на литературный факультет? Ведь литература — это же сплошные туманности, а попросту — сплошная бестолочь: сколько писателей — столько умов. А сколько умов — столько же истин. А истина должна быть только одна…
Атака была слишком неожиданной и с привлечением всех огневых средств формальной логики, в которой Степан Гаврилович был силен. Пришлось звать на помощь Ефима.
Вкратце изложил ему суть дела.
— Ах, вот как? — Ефим стал в позу, дрыгнул зачем-то ногой, запустил под ремень руку.
Я приготовился торжествовать: силен был в натиске Ефимка, если дело касалось защиты его убеждений.
— Степан Гаврилович, — начал он, — мне стало известно, что вы («вы» подчеркнуто) под влиянием каких-то пропахших дореволюционным навозом идей выступаете против культуры и ее чистых носителей (широкий жест в мою сторону). Так слушайте же! — продолжал он, вскидывая голову. — Я сам боготворю физику — да! — и знаю, что с ее помощью всю Землю можно превратить в рай, обставить ее дворцами, украсить садами, водоемами… На сводах дворцов с ее помощью можно зажечь люстры, свету которых позавидует солнце, сотни солнц! Можно построить и уже построены такие машины… — Ефим махнул рукой. — Да что там говорить!
Штопкин попятился. И не мог не попятиться: на него в эту минуту в лице Ефима наступала по меньшей мере добрая половина творческих сил человечества.
— Но все ли для счастья человека дает наука? — вопросил Ефим. — Душа человеческая жаждет счастья, — после небольшой паузы продолжал он. — Я не могу себе представить человека — конечно, не скота какого-нибудь, — уточнил он, — который не загрустил бы в хрустальном дворце, воздвигнутом с помощью твоей физики, не загрустил бы о хорошей песне, не подумал бы о других людях, их горестях и радостях, не захотел бы увидеть их, засмеяться вместе с ними, восхититься их красотой, их умом, влюбиться…
В этом месте Ефим конкретизировал свою мысль — влюбиться: мне — в Надю (о себе Ефим умолчал), Степану Гавриловичу — в «несравненную Клавдию Васильевну», лаборантку физического кабинета…
Я еще не видел «несравненной Клавдии Васильевны», но сразу же поверил в ее «несравненность»: ее именем Штопкин был окончательно добит. Он покраснел и опустил глаза. А Ефим продолжал, и вокруг его очков, от его страстного проповеднического взора, обращенного на уже готовую к употреблению и вздрагивающую по краям яичницу, поминутно словно вспыхивали ореолы. Эти ореолы еще сильнее разгорелись, когда я поставил на стол четвертинку водки.
Это привело нас к общему согласию: Степан Гаврилович поднял тост за процветание литературы, я — физики. Началось доброе студенческое веселье, чуть не дошедшее до музыки на вилках и сковороде, освобожденной от яичницы.
И вдруг короткий стук в дверь.
— Войдите…
И вошла она — Надя! Она остановилась на пороге, растерянно посмотрела на наш стол и на наши возбужденные лица, стала извиняться и хотела было уже выскользнуть из комнаты. Я перехватил ее руку.
— Надя! Куда ты? Надя! — закричал я. — Я так хотел пригласить тебя…
— А почему же не пригласил? — улыбнулась она, настойчиво высвобождая свою руку. — Теперь поздно: я сама пришла. — И, сощурившись, неожиданно предложила: — У меня есть два билета на новую кинокартину. Если хочешь…
— Если хочешь! Это ты мне говоришь? Мне?
Я собрался в одно мгновение. Раз — и мы уже на улице. С гор дул леденящий ветер. Прохожие почти не встречались. А если и встречались, то почти все прятали головы в воротники. Надя съежилась, однако не возразила, когда я зажал под мышкой ее руку.
В кинотеатре нам достались места в самом углу, за двумя мощными спинами, составлявшими почти одно целое, так плотно они прижимались плечами друг к другу. С большим трудом нам удалось найти для наших глаз лазейку к экрану. Это привело к тому, что наши головы почти соприкасались и ее вспушенные волосы щекотали мое лицо. Это не преминуло сказаться на моем общем состоянии.