— Надя, любимая…
Я не поцеловал, а только скользнул губами по ее щеке. Она резко отпрянула. Две огромные спины раздвинулись, одна из них сделала полоборота, и показалось что-то вроде лица.
Я обомлел.
А Надя?
— Убери сейчас же руку, — приказала она. Но разве это был приказ? Я счастливо засмеялся…
Шла какая-то американская картина. Американцы — большие мастера томных взглядов и упоительных поцелуев. Но нам было не до американцев.
— Надя, не сердись, — упрашивал я, — не сердись…
…На улице уже была ночь, когда мы вышли из кинотеатра. Ветер дул нам на этот раз в спины, идти было легко и весело. Надя прижималась ко мне и хоть с большим смятением, но возвращала мне то, на что вдруг так расточительны стали мои губы.
Она простила меня.
— Надя…
— Сережа…
— Надя, Надя! — бормотал я, и у меня кружилась голова.
Мы смеялись. А потом молчали. Молчали и опять молчали. Оказывается, правду говорят: молчание — язык любви…
Не звезды привлекали нас и не луна, которая, как лодка в бурную погоду, ныряла во всклокоченных тучах. Мы смотрели друг на друга. Близко-близко сходились наши глаза, еще ближе — губы, но на этот раз мы боялись соединить их.
Мы расстались только под утро.
Я пошел в общежитие. Разыгравшееся воображение даже во сне продолжало делать со мной диковинные вещи. Я снова был дома, стоял на краю оврага и наблюдал за двумя дерущимися петухами. Оба были с венценосными головами и дрались так ожесточенно, что, казалось, поставь между ними барана, они мгновенно заклевали бы его.
Небо было темным с яркой красной полосой на западе. Овраг был моим старым знакомым оврагом, но по нему бежал не ручей, а целая река. А деревья? Каких только там не было деревьев!
Я спустился в овраг.
Пели птицы, и вдруг в птичьи переливы вмешался девичий голос. Он звучал где-то рядом. Я повернулся и увидел…
Под высокой вербой, на ее вылезших из воды корнях стояла девушка. Около нее лежало белье, которое она шумно полоскала и, не унимаясь и не поднимая головы, пела. Голос был мне знаком, знакомы были и волосы, рассыпанные по плечам. Потом пение вдруг сменилось всхлипыванием, всхлипывание разрослось в рыдания. Девушка подняла голову. Я подошел к ней. Она протестующе замахала руками, рыдания ее усилились…
Проснулся я от крепкого толчка Ефима: он известил меня, что солнце уже давно встало и пора выполнять распорядок дня:
— Чертов распорядок! Я хочу быть с Надей, только с ней!
Ефим сдержанно улыбнулся.
— Она, кстати, уже была здесь и оставила тебе письмо.
— Письмо? Мне? От нее? Ефим! Да это же начало классического романа:
Письмо? И от кого? От Нади! И кто принес? Ефим!
Ефим неожиданно рассердился.
— Ну, ты!.. — вспыхнул он. — Ты эти свои опереточные жесты оставь! Я передаю тебе не записочку, а письмо от товарища. Надя для меня — хороший товарищ. Если ты осел и этого не понимаешь…
Я невольно отступил. Никогда еще, с самого первого класса, не нападал на меня с такой яростью Ефим. Ну и ну…
— Да что с тобой, друже мой? Вчерашнее вино еще действует, что ли?
— Шут! Пустозвон! — коротко отозвался Ефим, бросил на стол письмо, прихлопнул его книгой и отошел к окну.
— Ну и ну, Ефим… Из одной чашки пили-ели, а я, оказывается, до сих пор совсем не знал тебя…
Я взялся за письмо. Пробежал первые строчки.
— Ефим! Что же это такое, Ефим? У нас экзамены, а Надя зовет нас в поселок…
Я лгал: Надя звала только меня. Но как это — уйти одному, без Ефима? Нет, без Ефима нельзя! Поэтому я уже командовал:
— Собирайся, Ефим, немедленно собирайся!
7
И мы пустились в путь.
Нам предстояло покрыть двенадцать километров. За городом после нескольких неудачных попыток остановить попутную машину Ефим достал из кармана громадную мыльницу с красочным орнаментом, заменявшую ему портсигар, извлек из нее папиросу и закурил.
Я удивленно посмотрел на своего друга. Сначала он озирался по сторонам, хотя дорога ему была, так же как и мне, давно знакома, потом стал сосредоточенно глядеть на две далекие сопки, за которыми должно было кипеть вечное море.
Наше море…