Я тоже стал смотреть туда, сначала как бы пародируя Ефима, но потом увлекся видом крутолобых «стражей моря». Мне даже показалось, что они чуть-чуть вздрагивают. Отчего бы это? Я невольно вспомнил вчерашний вечер. «Э, Сергей, да ты совсем голову потерял», — улыбнулся я своим очень приятным мыслям.
— Ты мне как-то хотел рассказать, — неожиданно заговорил Ефим, — о Сафо, греческой поэтессе. Сейчас, по-моему, самый подходящий момент…
— Сафо? Почему это тебе вдруг вспомнилась такая древность? — удивился я. — Впрочем, изволь…
Я стал вслух рисовать образ Нади, одухотворяя его всеми поэтическими легендами, которые мне были известны.
Ефим слушал сначала серьезно, потом заулыбался.
— Что-то древнегреческая поэтесса в твоем рассказе очень похожа на Солнову. А признайся, она тебя здорово ошарашила своим решением уехать в лесотехническую школу? Уже начала сдавать экзамены в институт — и вдруг…
Я вытаращил глаза.
— Что ты болтаешь, Ефим? Надя бросает экзамены в институт и уезжает в лесотехническую школу? Надя?
Ефим рассердился.
— Ну, что ты опять шута из себя корчишь? Великий актер! Я ведь все равно не поверю твоему удивлению: если она мне сказала, то уж тебе…
Я чуть не задохнулся от такого сообщения. Видя мое смятение, Ефим скороговоркой добавил:
— Да ты что же, и вправду не знал этого? Она тебе не сказала?
Я не дослушал его.
— Пропало! Все пропало, Ефим! Она мне действительно вчера что-то пыталась сказать, но я… я никак не думал… Ей-богу, я растерзаю ее за такое самоуправство. Бросить институт ради какой-то лесотехнической школы! Да я ее… Ей-богу, в порошок сотру!..
Я обхватил Ефима и так саданул его, что если б он был даже чем-то расплывчатым, вроде тучи, то и тогда бы обязательно выкрикнул громом…
— Ты что, очумел?
— Очумел, — признался я.
И вдруг у меня появилась надежда: Надя изменит свое решение, я потребую — и она изменит! Не может быть, чтобы не изменила. Я заставлю ее сделать это…
Мы вошли в наш дом, стоявший над оврагом, на краю поселка как раз в то время, когда мой нестареющий патриарх собирался выйти из него. На отце была синяя брезентовая куртка и старая потертая мичманка, из-под которой очень красиво, по-моему, выбивалось несколько прядей. Он у меня был красавцем, красавцем в том смысле слова, в котором разбираются только кровно связанные люди: я любил его, и он мне казался красавцем. Увидев нас, отец радостно заулыбался.
— Смотри-ка! Вот кого я не ожидал! Ну, здорово, здорово, студенты… Потом вгляделся в меня, в Ефима и добавил: — Изменили морю, собачьи дети, побить бы вас как следует, да уж… опасно, сдачи дадите.
Отец был в великолепном настроении. Оставив его с Ефимом во дворе, я вошел в дом. В комнатах все было прибрано, вымыто, вычищено. Неужели это всегда так было? Почему я раньше не замечал? Прошелся от двери до письменного стола, невольно остановил глаза на собственном портрете. Портрет висел в углу, как икона, видно, написан на днях и, конечно, по заказу мамы. Я невольно усмехнулся: художник (из тех, по-видимому, что рисуют красных лебедей) изобразил меня херувимчиком с припухлым ртом и кудряшками, которых, пожалуй, не было и у Байрона. Нос срезан на добрую половину. Подошел к зеркалу, обнажил голову. Во все стороны торчали рыжие вихры, глаза смотрели с печальным равнодушием.
«Это я, я равнодушен? — возмутился я. — Ну нет!»
— Ефим! Отец! Хотите, я прочитаю вам свои новые стихи?
Ефим и отец не слышали меня. В окно я увидел: оба ходят по двору и, размахивая руками, в чем-то страстно убеждают друг друга.
Потом оба громко засмеялись. Отец потрепал Ефима по плечу. Видно было, патриарх мой в чем-то согласился с Ефимушкой, потрепал, а потом прижал к груди. «Ох, отец, отец, а со мной ведь ни в чем не соглашаешься!» — пожалел я.
Я тряхнул головой: все-таки о чем они говорят? Затаив дыхание я попробовал услышать или по крайней мере по губам догадаться о предмете разговора.
Но не услышал и не догадался. Раскрыть окно или приложить к раме ухо гордость не позволяла, и я снова заходил по комнате, читая стихи.
У меня заблестели глаза — это я увидел в зеркале, проходя мимо него, — и волосы встали «встревоженной ратью» на голове. Я почувствовал, как «волны вдохновения» с неистовой силой «ударили в берег моего сердца». Я рванулся к столу. О, если бы увидела меня в это мгновение Надя! Перед глазами проносились орды видений, картин, образов. Мое «я» заполнило всю вселенную.
Окончательно в рифмах это оформилось так: