Написав эти строки, я выскочил из-за стола, хватил стулом о пол и закружился по комнате:
— Ура! Ты гений! Ты гений, Сергей Юшанин!
Я схватил исписанный листок и бросился к выходу. «Сейчас же, сию же минуту надо увидеть Надю! Никаких уговоров не потребуется, прочту ей только эти стихи…»
Я выскочил во двор.
Искать Надю мне не пришлось. Она стояла между Ефимом и отцом. Тонкая, гибкая, в самом лучшем своем платье в голубой горошек. Сияющими глазами она смотрела на меня.
— Надя! — ринулся я к ней.
«Отец и Ефим должны увидеть, как братаются поэзия и красота», — мелькнула у меня мысль, и я повторил с придыханием:
— Надя…
Пауза, а потом опять:
— Надя…
Я понял, что переборщил: «все-таки в присутствии отца», но отступать уже было некуда. Поэтому с легкой наигранностью я продолжал:
— Надя! Приди, ко мне! Приди и докажи, докажи на глазах старшего поколения (я кивнул в сторону отца), на глазах наших сверстников (в сторону Ефима), что ты никуда не едешь, что ты просто пошутила… насчет этой, — я пренебрежительно наморщил нос и оттопырил губы, — насчет этой… захолустной лесотехнической школы! Ведь так же? — И пошел на нее, делая вид, что готов поступить очень решительно.
Надя не отступила. Милые глаза ее улыбались, только чуточку изломилась и подрагивала левая бровь. «Ну что ж ты остановился? — казалось, говорили синие-синие глаза. — Что ж ты вдруг покраснел и заколебался? Говори, говори же при всех, что ты любишь меня, что ты и я, ну… — Глаза чуть скосились в сторону отца, лукаво сощурились. — Ну? — продолжали они. — Закончи свою речь по крайней мере стихами, теми, которые ты сотни раз читал…»
Надя вдруг откинула голову и засмеялась.
— Эх ты, актер! Ну какой ты актер?
Минуту-другую она о чем-то думала, потом стремительно шагнула ко мне и обвила руками мою шею.
«Ох!» — только и сумел выдохнуть я.
— Вот… вот как играют! — Раздался самый упоительный и самый звонкий поцелуй. Аж земля заходила у меня под ногами.
— Надя…
В следующую минуту она уже была около отца и Ефима.
— Стой на месте и объясняй все отцу, — приказала она. — Для этого я тебя и позвала: я выхожу за тебя замуж, а ты… ты бросаешь институт, берешь меня в жены и вместе со мной отправляешься в лесотехническую школу, так?
Мало-помалу я приходил в себя. Вот так подруга детства-юности! — восхищался я. — Как она ошарашила и старшее и младшее поколение, а?!
— Да, отец, — начал я, начал и тут же решительно кончил: — Мы решили пожениться! — Взглянул на Надю: «Это я должен был сказать?»
«Это», — ответили мне синие-синие глаза.
Вдохновляющий ответ! После него мне уже не страшна была никакая — ни большая, ни малая — дискуссия!
— Что? Мы еще дети? Мы с Надей дети, отец? Да что ты говоришь, опомнись! Нам по восемнадцать лет. Через два года будет по двадцать. А двадцать — это возраст, когда начинают брать штраф за бездетность. Ты что же, забыл про налог с холостяков и бездетных? Или, может быть, ты не одобряешь его? Ну и ну, отец! А я-то считал тебя бывалым моряком, передовым советским гражданином, человеком, который, можно сказать… — И так далее, и так далее. Одним словом, дискуссия была задушена мною в самом ее зачатке.
С первым вопросом — насчет женитьбы — было покончено. Но со вторым…
8
Одно есть бесцветное и бестелесное, безначальное и бесконечное. В нем живут миры и люди. Оно неуловимо разумом, перед ним свертывается фантазия.
Что это? Бог?
Нет, время.
Мы говорим, что оно движется, и даже придумали счет его движению — сутки, годы, столетия. Но кто определит его скорость?
Было уже около трех часов ночи. Поезд шел, останавливался и снова шел. Колеса стремительно отстукивали марш. За стенами вагона бесновалась снежная вьюга. Только никого не пугал ее разбойный посвист. Люди спали.
Дуй, ветер, дуй! Лети вперед, наш железный скакун, клубись, сивая грива, рвись в клочья, оставайся позади маленькими облачками.
Хочу заснуть. Не так-то просто! Время застыло для меня. В голову лезут всякие нелепые строчки. Боже, какой сумбур в голове! «Дуй, ветер, дуй…», «Ох ты, сердце…» — да так можно сойти с ума!
Посмотрел на Платова. Спит человек! Спит и в ус не дует. И нет ему никакого дела до того, что у его соседа от тоски да печали мозги набекрень съехали! Обидел начинающего автора. (Кстати, надо запомнить его слова «Дон-Кихот, только наоборот: тот, благородный мечтатель, принимал баранье стадо за войско, вы — войско за баранье стадо…» — довольно любопытно, не лишено, пожалуй, некоторого смысла, а? Потом это надо будет где-нибудь использовать.) Обидел, можно сказать, в самое сердце уязвил — и спит.