А я?
— Да знаешь ли ты, — я соскочил с полки и выпрямился перед своим спящим соседом, — что я… что у меня… да мне еще в детстве
А сейчас? Я и сейчас, как Данко, — наконец сформулировал я свою мысль, — я готов разорвать свою грудь, выхватить из нее пламенеющее сердце и отдать его людям. Возьмите, если вам нужно! Возьмите, если оно поможет вам быть счастливыми! Вот какой я! Вот… А ты?
Поезд остановился. В вагоне вдруг стало шумно. В наш плацкартный вагон, несмотря на активные протесты проводника, вломилась целая ватага ночных пассажиров. Проводник пытался выставить их, а поезд уже тронулся. Где мое место? Конечно, там, где попрана справедливость!
«Видите ли, — негодуя, рассуждал я, — чтобы не нарушить покоя одних, тех, что спят в его вагоне, — там, в тамбуре, ретивый служитель сталкивает с поезда других и еще ссылается, наверное, при этом на свой служебный долг! Не дезорганизуйте, мол, работу железнодорожного транспорта. Приучайтесь, дескать, к дисциплине! Не путайте, мол, божий дар с яичницей, то есть мой спальный вагон с другими, неспальными… А то, — рассуждал я дальше за проводника, все более и более распаляясь, — а то, что поезд стоял на этой станции всего одну-две минуты, что на улице пурга и ни зги не видно, — это не мое дело, это меня не касается. Это… Убирайтесь, пока поезд не набрал хода, слышите?» Я был уже на выходе.
— Это как же понимать ваши действия, папаша? — заговорил я, кладя на плечо проводника свою увесистую, со следами чернил руку. — Это как же понимать? — повторил я. — А вот, если я вас попытаюсь со ступенек… на ходу поезда, а? Вам это понравится, папаша? Пропустите сейчас же людей, слышите? А то я шутить не люблю…
Проводник лишился речи. Наверное, никто за всю предыдущую жизнь не оскорбил его так, как я. Это был средних лет мужчина. От «папаши» у него было мало: чуточку запавший в левом углу рот да веерок морщинок, почему-то в основном у правого глаза, — вот и все. На меня он мог обидеться за одно только это фамильярное «папаша», но я еще, кроме этого, позволил…
— Да как ты смеешь? — наконец выдохнул он. — Думаешь, раз отрастил кулаки, так тебе и море по колено? Хулиганить, думаешь, тебе кто-нибудь позволит? Ну, кто-нибудь, может быть, а у меня твой номер не пройдет!
Шутки были отброшены. Проводник взял меня в работу. Я выдвинул условия:
— Будем объясняться без кулаков. Пропустите сейчас же людей, а потом на стоянке поезда пойдем к вашему главному начальству. Там, в его присутствии, вы подтвердите мне ваше право сталкивать людей на ходу. Там вы узнаете, с кем имеете дело…
Проводник был явно обескуражен. Он смотрел на меня, как на сумасшедшего; даже ночные пассажиры — три девушки и один хлопец примерно моего же возраста — и те отпрянули от меня. Выяснилось: никто никого не пытался сталкивать… Наоборот, в тамбуре до моего появления проводник без всякой рисовки проявил истинное геройство. Он отчитывал ошибочно севших в его вагон пассажиров — да, но не потому, что они рвались именно в его вагон, а потому, что при посадке одна девушка неловким движением выбила из его рук фонарь, а потом сама свалилась вслед за фонарем. Проводнику пришлось, рискуя жизнью, броситься за нею, когда паровоз уже дал гудок. Вот он и кричал о нарушителях дисциплины, о дезорганизаторах работы транспорта.
Опять мне было стыдно, как стыдно! Поистине «Дон-Кихот наоборот»!
Я готов был повиниться перед проводником. Из одной крайности шарахался в другую: просил прощения с дрожью в голосе и чуть ли не со слезами на глазах.
— А я, простите, я… Я, видите ли… я полагал…
— Да уж ладно, ладно, — отмахнулся от моих покаяний проводник. — Идите отдыхать, молодой человек, чего уж там, всякое бывает, идите…
Он отвернулся. Небольшого роста был проводник, и, судя по узким плечам, не очень больших сил; несколько минут назад, сравнивая себя с ним, я сам себе казался богатырем: я рвался на борьбу за справедливость! А теперь… Теперь я горбился и не знал, куда девать свое нескладное, большое тело.
Я топтался на месте. Не мог же я в конце концов уйти из тамбура пигмеем.
Я достал папиросы и закурил. Пачку долгое время держал в руках, ожидая, что проводник все-таки когда-нибудь кончит озабоченно разглядывать свой фонарь и посмотрит на меня. И тогда я попросту, как лучшему другу, предложу ему папиросу: «Покурим, мол…» Еще раз, уже не словами, а всем видом своим хотел я попросить у него прощения.