Но проводник не оглянулся, он прошел мимо меня боком. Так же прошли и ночные пассажиры. Искоса взглянул на меня только парень — так себе, самый обыкновенный парень, с рыжеватым чубчиком, выбивавшимся из-под ушанки, и слегка вздернутым носом, ничем не примечательный. Но он, этот ничем не примечательный парень, отойдя от меня, наклонился и что-то шепнул своей соседке. Та громко засмеялась.
— Да, конечно, самым лучшим себя считает, — донесся до меня ее насмешливый голос, — пуп земли…
— Ну и черт с вами, — рассердился я и пошел в свое купе.
Я решил во что бы то ни стало заснуть. Советуют в таких случаях вообразить огромное стадо черных баранов, а себя пастухом и гнать, гнать это черное стадо под черным небом, гнать до тех пор, пока не упрется оно в горы, — тогда придет сон.
Я вообразил и то, и другое, и третье, но у меня так ничего и не получилось: во-первых, я никак не мог заставить баранов повернуться ко мне теми местами, откуда у них растут хвосты. Поэтому не я, а они миллионами своих лбов, рогов, светящихся глаз наступали на меня, а где светящиеся глаза, какая уж там чернота; во-вторых, ночные пассажиры остановились именно около нашего купе, и их приглушенные голоса немилосердно сверлили слух — мне чудилось, что говорят обо мне, высмеивают меня; в-третьих…
В-третьих, произошло то, чего я никак не ожидал, и уверен, что и вы не ожидаете сейчас, — я вдруг среди других голосов услышал… «Нет, это уже бред какой-то, — вначале подумал я. — Откуда ей быть здесь?» Но было то, что было: я услышал вдруг Надин голос!
«Дешевый сюжетный ход», — улыбнетесь вы. Но мне тогда было не до улыбок. Я, ей-богу, сжался в комок. «Откуда? Каким образом? Значит, она та девушка, которую спас проводник? — мелькнула страшная догадка. — Ну да, только ее я не видел в лицо. Значит, она была свидетельницей позора, который я обрушил на свою же голову. Надя?!»
Девушка говорила, что ей уже не больно, просила своих друзей не беспокоиться: доедет как-нибудь, а там, в леспромхозе… Да, сомнений не оставалось: это был Надин голос…
Я криво усмехнулся:
«Обо мне ни единого слова. Ну что ж, пусть будет так. Вернемся на исходные позиции: «Дуй, ветер, дуй!..», «Ох ты, сердце…» Она меня стыдится, да…»
И вдруг я взорвался. Да как она смеет, как она смеет топтать меня в грязь за одну-единственную в жизни ошибку! (Разумеется, я не имел в виду случая с проводником: это было пустячное недоразумение по сравнению с той, другой ошибкой, которую я допустил по отношению к самой Наде.) Ну хорошо, я сказал ей тогда: «Ты не идешь в институт потому, что захвачена модой: комсомолка, видишь ли… Теперь принято говорить, что мы все, кроме самых даровитых, окончив десятилетку, должны идти на производство. А я, я никуда не хочу идти — я хочу петь песни, понимаешь? Хочу делать то, что хочу. Вот и все. Надя, ведь ты любишь меня, любишь! А раз любишь, мы должны быть вместе… Вместе!»
Что было, то было: я сказал ей все это. Глупо! Но ведь я просто хотел тогда пооригинальничать: вот, смотри, дескать, как я самостоятельно мыслю. Кстати, и отец с Ефимом пусть посмотрят!
Она ничего не ответила мне тогда, только как-то не то удивленно, не то горестно»качнула головой.
— Ну вот, теперь ты видишь, видишь, невеста? — повернулся к ней отец. — Прямо выродок какой-то: кто-то должен работать, добывать хлеб, а он — петь песни… Эх, дал бы ему по шее, да боюсь: остаток разума выбью! — И, желчно сплюнув мне под ноги, пошел в дом.
Ефим смущенно потоптался около нас и последовал за ним. Я остался с Надей.
Я сразу сбавил тон.
— Конечно, я сейчас сказал чушь, — признался я. — Но ты пойми меня, пойми, Надюша!..
Она прервала меня:
— Наверное, не пойму. Вспомни, что ты сам не так давно писал в сочинении? У меня хорошая память, и я могу процитировать тебя, выдающегося философа, — улыбнулась она. — «Все в человеке, все для человека!» Эти горьковские слова ты объяснял так: не вообще в человеке, не вообще для человека, а все в трудящемся человеке, все для него. Да, только в нем и только для него! Возьмем, к примеру, гениального художника. Он написал великую картину. Мы восхищаемся и картиной и ее творцом. Но разве картину создавал только он, художник? Нет. Создавали ее вместе с ним сотни, тысячи людей. Они построили художнику жилище, отапливали, освещали его, они кормили, поили, одевали художника, дали ему полотно, краски, кисти, учили его детей, лечили их в случае болезни… Пока он создавал свой шедевр, другие люди делали за него сотни работ, и эти работы вливались в его труд. То же самое можно сказать о книге великого писателя, ученого, об опере, симфонии великого композитора. Кто бы ты ни был, но если ты человек труда, если ты своим делом приносишь людям какую-то пользу, ты — соавтор всего великого и прекрасного, что творится и воздвигается на твоей земле… Вот что писал ты! Я это очень хорошо запомнила. Но, оказывается, это были только слова, на самом же деле…