Надя назвала меня ханжой. Я энергично возразил. Тогда она сказала другое:
— Пусть не это, тогда ты маньяк… Маньяк! И теперь мне понятно, почему ты так настаиваешь, чтобы я обязательно окончила институт, хотя я побывала в анатомичке и убедилась, что никогда не смогу быть медиком: в самом ближайшем будущем ты видишь себя лауреатом, твои стихи и поэмы будут печататься во всех газетах и журналах, ты будешь звездой, а я, твоя жена, окажусь всего-навсего каким-то лесным сторожем! Всего-навсего… — Она усмехнулась, кокетливо повела бровями, коротко приказала: — На колени и проси прощения!
Но я не сделал этого. Я не только не преклонил колени — я осмелился топнуть ногой и протянуть к ней руки с видом заклинания.
— Нет! Прощения я не попрошу, и слушай меня! Я говорю серьезно: ты никуда не поедешь, ты останешься в институте, иначе… Иначе это будет наша последняя встреча! — выкрикнул я и на этот раз уже не с просящим, а с диктаторским видом опустил на ее плечи руки. — Попробуй не выполнить моего требования!
Но Надя стряхнула с плеч мои руки, а своими обвила мою шею.
— О, глупый глупыш! Никогда, ты не забудешь меня, — и четырехкратно — в одну щеку, в другую, в лоб и долго-долго в губы — поцеловала меня. — Теперь можешь возвращаться в институт, Сережа. До свидания! И только помни: всегда, когда захочешь, найдешь меня в лесной сторожке.
И исчезла.
Больше я ее не видел. Полтора года. И вот теперь…
9
Снова и снова обхватывал я голову руками, вертелся на полке, допытывался у самого себя: «Неужели ты, Сергей Юшанин, действительно маньяк? До сих пор? В коридоре вагона, около твоего купе стоит девушка, веселая и яркая, как солнечный луч, девушка, которую ты сотни, тысячи раз называл своим божеством, девушка, за одну улыбку которой ты и сейчас, сию минуту, готов отдать себя на заклание, — неужели же ты… — Я прервал себя безмолвными восклицаниями: — Маньяк! Маньяк!.. Неужели же ты не найдешь в себе мужества, не заставишь себя слететь кубарем с полки, чтобы увидеть эту девушку? Ну, давай, давай решись!»
Я подхлестывал себя: «Скотина! Глупец! Маньяк!» Но ни кубарем, ни другим манером так и не слетел с полки.
…Через три дня после своего отъезда Надя прислала мне письмо. Оно начиналось так: «Сережик! Мальчик мой, мое неразумное дитятко, я тоскую без тебя… Я ведь знаю: ты совсем не такой, как представился в последний раз. Ты пылкий, умный, хороший, я же знаю тебя».
— Издевается, — решил я и скомкал листки. В тот же день на обороте ее фотокарточки, под дарственной надписью, я ответил ей:
Три, четыре дня — и пришло новое послание. Оно начиналось теми же словами, но заканчивалось иначе:
«Сережик! Не смей так поступать с моими фотокарточками: ты посадил на лицо мне кляксу… А стихотворение мне очень понравилось — ты растешь, Сережик! Только насчет «по ветру» у меня маленькое сомнение: правильнее, пожалуй, будет «на ветру». Посылаю фотографию, где я снялась с новыми своими друзьями. Великолепные ребята, не правда ли? Особенно этот — справа от меня: волевой подбородок и — кудри. Это Юра Сахнин, наш староста. Он, кстати, тоже пишет стихи.
И еще вот что хочу сообщить тебе. Вчера встретила одного человека. Он показался мне удивительным. Инженер из треста. Молодой и немножко похожий на тебя. Читал нам лекцию о лесных богатствах нашего края. Он перевернул всю мою душу. Я теперь до последнего дыхания буду сражаться за каждую березку, за каждый дубок! Лес — это вечная песня… Любой дом, любой дворец можно построить за год, ну, пусть за пять лет, а лес, настоящий лес, надо поднимать столетиями. Вся душа моя в лесе, в строительных лесах, Сережа!..»