Но Виктор Сергеевич меня быстро успокоил.
— Нет, вы не так меня истолковали, — он согнал с лица улыбку. — К стихам я отношусь без всякой насмешки. Более того, очень люблю их. Стихи, конечно, пишут не только в молодости. Их пишут всю жизнь. Те, — добавил он, — у кого есть талант. А стишонки — это… это и я писал.
Этот Платов оказался очень словоохотливым собеседником.
Вскоре я убедился не только в основательности его познаний в «области литературы», но и в других качествах. Он, между прочим, заметил:
— Поэзия, определяя ее словами одного восточного мудреца, имени не помню, — солнце, в лучах которого рождаются подвиги героев. Поэтому те, которые служат ей, как никто другой, должны быть сами светлы мыслями и чувствами. Это прежде всего.
— А не прежде? — прервал я его и многозначительно протянул вслед за ним: — А талант? Это вещь уже второстепенная, так, по-вашему?
— Таланты — спутники светлого разума, у тупиц их не бывает, поэтому о них отдельно не судят, — улыбнулся он.
Я вдруг заволновался.
Если бы вы хоть на минуту поменялись со мной местами и вспомнили, что у вас под головой в полевой сумке лежит ваш первый рассказ, в котором вы поставили очень большие вопросы и, кажется, ответили на них, — думаю, вы вполне поняли бы мое состояние. «Нет, — неожиданно сказал я себе, — не редактор, который, взглянув на первую страницу, сразу же со всякими недомолвками начнет намекать на незавершенность, малохудожественность, да мало ли на что он будет намекать, очень вежливый, с тихим, убаюкивающим голосом, но неумолимый, как Саваоф, — нет, пусть не редактор, а этот случайный дорожный спутник произнесет приговор моему первому рассказу!
И я еще больше заволновался.
Платов молчал. Он, наверное, догадался о моем состоянии. Я неуклюже завозился на полке. Мне вдруг стало почему-то душно, тесно, даже пот выступил на лбу.
— Вот, — наконец выдавил я из себя, — тут у меня… если вам не будет скучно… если вы еще не хотите спать… э… э…
Язык мне плохо повиновался.
— Рассказ? Это интересно! Какой там сон, пожалуйста, пожалуйста, — живо проговорил Платов.
На миг во мне заговорило трусливое авторское самолюбие, чуть не заставившее меня пойти на попятную.
Но Платов снова подбодрил меня.
— Трусы в атаку не ходят. Раз доверились — читайте, — и одобряюще кивнул.
Я повиновался.
Хорошо спится под стук колес. Но еще лучше под этот обязательный аккомпанемент дорожных странствий вести тихую, задушевную беседу.
Но в ту ночь, признаюсь, ох, в ту ночь лучше бы я спал…
Как хотите, но, прежде чем рассказать о том положении, в каком я оказался, доверившись Платову и двум другим пассажирам: долговязому студенту с пышной шевелюрой и пожилому военному товарищу значительного чина, я должен коротко поведать вам, что представлял мой первый рассказ. Сам я был от него в восторге. Дался он мне с большим трудом, но зато метафор было предостаточно, эпитеты тоже прямо подпирали друг друга. Чего же больше?
И сюжет самый новейший. Герои мои были все молодыми людьми, страстными, волевыми, энергичными. Они встретились после войны. Стояли у раскрытого окна, обращенного к большой реке, и поминутно смотрели на часы: вот-вот должны прогреметь залпы салюта… И когда в небе… Одним словом, были в моем рассказе, как я считал, все первейшие условия истинной художественности: объемность, динамика, перспектива…
Но самое главное — в нем была любовь, которую я трактовал, осмелюсь заявить, совершенно самостоятельно. Даю несколько выдержек для свидетельства.
«Вот она, олицетворение любви, — ослепительная, даже если б сошлись сюда и стали рядом с ней все красавицы мира, — Надя С. (Фамилию своей героини я не называл, она и без того должна была узнать себя.) У нее легкий наряд, — писал я. — Казалось, небо, когда прощалось с уходящим солнцем, подарило ей на платье один из своих лоскутков; тонкая и гибкая Надина фигура обвивалась поясом, который был словно соткан из серебристых лунных лучей…
Они стояли друг против друга, и оба молчали.
«Надя…» — шептал Сергей (то есть я). И вдруг он помрачнел. Молодой стройный офицер (я назвал себя офицером, а не десятиклассником потому, что так было красивее), офицер, у которого грудь, сияла ярче весеннего солнца (само собой понятно — от орденов), вдруг свел над переносицей черные густые брови.