Письмо обрывалось многоточием.
На обороте другой фотокарточки (у меня их было не меньше сотни) я ответил ей:
«Вот так, знай наших!» — довольно ухмыльнулся я, опуская в ящик это письмо. В тот же день я сказал Ефиму:
— Ухожу…
— Куда уходишь? — не понял он.
— Ухожу, — повторил я и, выдержав паузу, высокомерно пояснил: — Ухожу из института, черт побери, понял?
— Как? — он таращил глаза.
— А так. Можешь посмотреть! — и вышел из комнаты.
В коридоре я прислонился к стене и некоторое время изображал собой окаменелость. Потом решительно отправился в канцелярию директора.
Почему все-таки я тогда так глупо поступил — из канцелярии директора побежал в экзаменационную комиссию, потребовал аттестат и кого-то, пытавшегося мне возразить, назвал замороженным судаком. Не Шкуранцева ли? О Шкуранцеве я подумал потому, что он в последнее время ко всем своим прежним титулам присоединил новый — стал старшим преподавателем пединститута.
«Парень спятил», — так, наверное, решила секретарша, когда я буквально выхватил из ее рук документы.
Я решил поступить в газету.
Пришел я туда с аттестатом зрелости и кипой стихов.
— Это мои документы, — коротко сказал я и положил то и другое на стол редактора (до этого я никогда не видел Николая Ивановича, не слышал еще ни одной его нравоучительной речи). — У меня есть литературные способности, — добавил я, — и я хочу работать в вашей газете. Дайте мне испытательный срок. До сих пор я писал только стихи, но теперь…
Редактор указал мне на стул:
— Садитесь.
Я поблагодарил и продолжал:
— …Но теперь я буду писать все, что вы мне прикажете.
Редактор улыбнулся, пухлые пальцы его, как по клавишам, пробежали по краю стола.
— Значит, будете писать то, что я прикажу? — проговорил он. — А вы знаете некоего «друга» Тряпичкина?
Вначале я ничего не понял и ответил:
— Я не знаю никакого Тряпичкина.
— Неужели? А я полагал, что в каком-то из классов вы изучали «Ревизора». Правда, этот Тряпичкин на сцене не появляется, но его вы должны запомнить: он приятель Хлестакова…
Я резко поднялся со стула.
— Ну, это вы не на того напали, товарищ редактор! Не хотите принимать на работу — укажите на дверь, но издеваться, сравнивать меня с приятелем Хлестакова… — Я замолчал, не находя слов, чувствуя, что язык мой присыхает к гортани.
Однако редактор (о, редакционный, с тихим, убаюкивающим голосом Саваоф!) не обратил ни малейшего внимания на мою горячность.
— Сейчас мне, к сожалению, некогда, — проговорил он, поднимаясь и почему-то описывая правой рукой полукруг над столом, — оставьте свои документы и это самое, — указал он на стихи, — и приходите ко мне завтра. Приходите, — он бегло взглянул на часы, — ровно к девяти, идет?
— Идет…
Левое плечо вперед, дверь справа и, кажется, открыта. «Шагом марш! — скомандовал я сам себе и очутился на улице. — Посмотрим, что скажет он мне завтра. Ишь ты, «друг Тряпичкин»!»
Был конец рабочего дня. На тротуары вывалил служилый люд — завы, замы, помы, помпомы, инструкторы, инспекторы, бухгалтеры, кассиры и прочие, прочие начальствующие и подчиненные лица. Обыкновенные люди. Но один зам или пом настолько поразил меня своим самовлюбленно-высокомерным видом, прямо-таки:
что я невольно смутился и торопливо уступил ему дорогу.
Однако, отойдя от него и оглянувшись, я вдруг хлопнул себя по лбу:
— Сейчас же за стол и — писать! Писать басню «Осел в чинах»! Слышишь, Сергей? С этого должна начаться твоя газетная работа, сейчас же, немедленно!
Я ускорил шаг, потом побежал, я гнался за рифмами, а они — за мной. Вот-вот нащупаю ритм, вот… Я ликовал.
— Ура! Ефим, слушай! Вот что у меня получилось…
Ефим сидел на кровати и штопал носок. Мои восклицания оглушили его.
— Ну, что еще? — недовольно поморщился он. — Честное слово, тебя следует упечь в сумасшедший дом. Ну, что ты орешь?
Я захохотал.
— Ефим, друг мой, слушай!
Я начал: