Басня моя еще не имела никакой морали. Но я считал ее уже вполне законченным произведением. «Ослы такие встречаются в жизни. Бывают они и завами и помами. Победоносиковы-главначпупсы еще не вымерли. Их немного, но есть. Я попал в самую цель, — решил я, — попал в сегодняшнего Победоносикова. Мораль придумаю потом…»
— Ну, чего ты молчишь? — грубо прикрикнул я на Ефима.
Ефим опрокинулся навзничь и задрыгал ногами.
— Бесподобно! Великолепно! Наконец-то, наконец ты выразил свою сущность: осел этот, конечно, ты! У него абсолютное с тобой сходство, честное слово! Если б тебя назначить хоть каким-нибудь, пусть самым что ни на есть крохотным начальничком…
Я заткнул ему рот подушкой.
— У, клеветник!
…На другой день я стал газетчиком.
10
Ни одного материала не подписывал я своим именем — Шаров, Итаров, Глушкин, Клюшкин, только не Юшанин!
Редактор (О Николай Иванович! О терпеливый педагог!) щурил и без того близорукие глаза, коварно допытывался:
— Ты что же, друг мой, стыдишься того, что написал?
Я всякий раз отмалчивался. Не мог же я в конце концов открыто признаться, что мое имя… «Подождите, подождите, — говорил я про себя, — уже скоро, скоро вы увидите его! Только не под этими крохотульками заметками, а… увидите! Увидите!»
Иногда ко мне в редакцию заходил Ефим. Я приветствовал его неизменно одним и тем же восторженно-ироническим восклицанием:
— А, Квадратный Корень! Здорово! И да пусть процветает королева наук — математика! Бери стул, садись около моего стола и благоговейно взирай, как трудятся чернорабочие пера — газетчики. Впрочем, не взирай, а слушай, — поправлялся я и читал ему какую-нибудь из очередных своих информации, принятых по телефону. — Вот слушай: «Расцвела царица медоноса — липа. Пасечник Федор Семенович Бударов, о делах которого уже писала наша газета, приступил к своему первому медосбору…» Ну как, великолепно? Великолепно, Ефим! Настоящее стихотворение в прозе, а не информация!» — расхваливал я сам себя.
Ефим сдержанно улыбался, оглядываясь на моих редакционных товарищей, занятых своим делом.
— Ты потише, — шептал он. — Ей-богу, стыдно за тебя: и здесь ты выставляешь себя центральной фигурой… Давай выйдем на улицу.
Я напускал на себя важность.
— Мы кому-то здесь можем мешать? — говорил я полным голосом. — Не знаешь ты, Ефим, пишущей братии: мы один за всех, все за одного и критикуем друг друга только на летучках…
Кое-кто из «пишущей братии» все-таки бросал на меня косоугрожающий взгляд, и я выходил с Ефимом на улицу. Мне хотелось узнать от него что-нибудь о Наде. Но спросить прямо даже у Ефима я считал ниже своего достоинства: еще напишет очкарик, и она невесть что возомнит о себе! Поэтому я предпринимал всевозможные обходные маневры.
— Был недавно у своих стариков, — говорил я, — слышал от отца о некоей известной нам обоим особе: она собирается в ближайшие месяцы осчастливить своим присутствием наш град. Не скажешь, когда именно она рассчитывает сделать это?
Ефим ухмылялся.
— Не знаю…
— Очень жалко, — говорил я, — как раз на этот срок я укатил бы в командировку, а так… придется увидеться…
Мое равнодушие было шито белыми нитками, и однажды Ефим во все горло захохотал.
— Она мне написала: «Сергей изводит меня молчанием, но я знаю его: этот дубок скоро начнет ронять желуди. Он будет писать мне каждый день… Да и сам прикатит. Обязательно!» Я советую тебе: брось дурака валять, поезжай к ней и помирись.
Я возмутился: за кого принимает меня Ефим? Я пойду на поклон? Я? Нет, этого вы не дождетесь от меня, не дождетесь!
Я с головой ушел в работу.
И вот настал день — я положил на стол редактора объемистую рукопись.
— Рассказ, — коротко сказал я и тут же с дерзким вызовом добавил: — Уверяю вас, Николай Иванович, в нем остроты больше, чем во всех критических статьях нашей газеты, — касаюсь вопросов морали…
Редактора почему-то нисколько не удивило такое мое нахальство, скорее всего даже позабавило. Он поднял на меня глаза, и пальцы его по привычке пробежали по краю стола.
— Рассказ, говоришь? — улыбнулся он.
Минуты две он смотрел то на меня, автора, то на мою пухлую рукопись, потом улыбка его стала шире, он перелистнул титульную страницу, где полностью красовалось мое имя (надо полагать, это и вызвало его улыбку), и зашевелил губами. Бегло пробежал первую страницу и откинулся на спинку стула.
— Н-да. — Он уже не улыбался. — Вот что, Сергей, — начал он…