А я? «Нет, каков, каков субъект! — возмущался я про себя. — Посмотрел первую страницу и уже собирается высказывать мнение… Нет, ничего не выйдет, товарищ редактор, я заставлю тебя прочитать весь рассказ!» — и я нетерпеливо прервал его: — Вещь готова, и ее можно печатать, Николай Иванович. Я подсчитал: рассказ займет четыре газетных подвала. Думаю, что вы пойдете на это. Пора в конце концов порадовать чем-нибудь молодого читателя! Рассказать ему о настоящей любви. А что касается вашего мнения, — продолжал я, иронически кривя губы, — которое вы составили по первой странице, то… простите, вы помните этот афоризм, он принадлежит, кажется, Достоевскому: «Дурак, сказавший, что он дурак, — уже не дурак», помните? Я решаюсь дополнить его: «…но и гений, сказавший, что он гений, — уже не гений…» Вы собираетесь по первой странице оценить мой рассказ, словно вы гений. А я ставлю вопрос так: раз у нас Конституцией гарантирована свобода печати, вы обязаны опубликовать мой первый опыт, хотя в чем-то, может быть, со мной и не согласны. Таково мое мнение, Николай Иванович, и я с ним очень считаюсь…
— А еще с чьим мнением ты считаешься, Сережа? — снова улыбнулся Николай Иванович. Он полагал, что прибьет меня этим вопросом. Но не вышло!
— Считаюсь еще с мнением моих героев, — отпарировал я.
— Отлично, Сергей, отлично. Гм… Ты, — он ухмыльнулся, — ты… в этом я окончательно убедился, обладаешь чувством юмора — значит, из тебя со временем выйдет хороший газетчик, даже, может быть, фельетонист… — Редактор поднялся и отечески хлопнул меня по плечу. — А пока, — добавил он, — оставь свой рассказ — надеюсь, это не последний экземпляр? — и уходи, не мешай мне, прочитаю после работы. Да, кстати, — остановил он меня, когда я был уже у дверей, — ты просился в командировку к лесорубам. Даже обещал что-то потрясающее написать о них. Не раздумал? Нет? Тогда можешь ехать…
И вот я еду, еду в места, где, может быть, проходил с партизанскими отрядами Фадеев, где, может быть, эти отряды собирал Лазо, — священные для меня места и образы священные, — еду, но с какими чувствами!
Эх, попал же я, черт меня побери, в переплет: стихи, рассказ, Надя — и всюду неудачи, неудачи… До каких же пор они будут преследовать меня? Всю жизнь?
И вдруг я снова вскипел:
— Ныть? Нет! Не позволю. Все-таки я добьюсь, добьюсь своего! Я докажу всем, что я, что у меня… — Я посмотрел на Платова, на других моих соседей. — Слышите? Я докажу. Надя еще придет ко мне. Сама придет. Я тоже гордый. Я докажу…
Тут стадо моих черных баранов, наконец, уперлось в черные горы — и я заснул. Ну, а что творилось со мной во сне, рассказывать не буду. Хватит! Подхожу к финишу.
«Дуй, ветер, дуй!» «Ох ты, сердце…»
Я проснулся от какого-то страшной силы внутреннего толчка. «Боже мой, что же это такое: когда же кончатся эти мои кошмары? — взмолился я. — Неужели опять она? И тут, рядом со мной, в одном купе? — Я боялся открыть глаза. Сердце мое сжалось и, казалось, перестало биться. — Она говорит с Платовым, называет его по имени и отчеству, и в голосе столько интимности… Постой! Смеются. И смех у обоих приглушенный… Может ли это быть? Надя! Надя!»
Я чувствовал, что куда-то проваливаюсь — навеки, навсегда.
— Да… Это встреча! Это, можно сказать, встреча! — восклицал Платов. — А я собирался через полмесяца к вам в гости. Вы, кстати, и приглашали меня. Не забыли?
— Нет, не забыла. Мы вас все ждали…
Она ответила «мы», но разве можно было меня обмануть — в тоне ее голоса ясно слышалось: «я»…
Надя? Конечно, это не она. Но ревнивое чувство уже завладело мной.
Я сделал вид, что продолжаю спать. Для большей убедительности время от времени даже похрапывал — пусть мирно воркуют!
процитировал я про себя и на какое-то время даже умилился своим собственным благородством: да, вот так, дорогая, будь счастлива с молодым инженером из треста, о котором ты с таким восторгом писала мне, а что касается меня, то… что ж, я
где-нибудь и я найду успокоение своей душе. «Страдающей и бурной», — добавил я без всякой иронии. Мне было тяжело, очень тяжело!
Я не позировал сам перед собой, честное слово. Начиненный всякой литературной всячиной — от Ромула до наших дней, совершенно оторванный от живого дела, от жизни вне меня, я казался сам себе воплощением естественности. Платов и девушка, на место которой я так настойчиво ставил Надю, говорили о каком-то совместном таежном походе, о Николае Петровиче, руководителе геодезической экспедиции, о каких-то его помощниках, говорили о самом обыкновенном, но я не верил в это обыкновенное, я про себя комментировал каждое их слово, коверкал его смысл и зло, издевательски подтрунивал над ним.