Я чувствовал: еще одно мгновение, и бури ревности, бушевавшие в моей груди, вырвутся наружу. О нет, я не позировал, я действительно способен был на это. Сейчас, когда я пишу эти строки, когда отрекся и проклял эгоистическое начало в себе, я понимаю, насколько был глуп…
Впрочем, я, наверное, преувеличиваю и наговариваю на себя. А этого, пожалуй, не стоит делать. И тогда я не был глуп. А был, если хотите, всего-навсего нелеп. Глупость же и нелепость не одно и то же. Нелепостью когда-то считали даже то, что Земля вращается вокруг Солнца. А геометрия Лобачевского! А теория относительности!
Нет, глупцом я не был. Просто на некоторое время сон для меня смешался с явью. Учтите еще и другое обстоятельство: голос девушки, оказавшейся в нашем купе, действительно очень сильно напоминал голос Солновой. Вот поэтому я вдруг и решил: на месте девушки могла быть Надя, а на месте Платова — тот самый молодой инженер из треста, о котором она писала мне.
Она встречалась с ним, восстановил я в памяти. Более года тому назад он приезжал в лесотехническую школу читать лекцию. Может быть, после лекции они даже ходили по заснеженным улицам рабочего поселка. О чем-то говорили. Чем-то восхищались!..
Я снова насторожил слух.
Я хотел поймать двусмыслие в словах Платова и девушки, но двусмыслия в них никакого не было.
И вдруг он заговорил обо мне. Рассказал о столкновении со мной из-за места в вагоне, о том, как мы примирились, и о моем рассказе. Говорил он обо мне без всякого презрения.
И, наконец, я услышал:
— Ершистый, но, кажется, все-таки неплохой парень: я, например, тоже слышал шум в тамбуре, а вот не бросился сразу же на защиту «униженных и оскорбленных». Да… Вы смеетесь, а я говорю правду: очень жалею, что не бросился, — уже давно увидел бы вас, и не пришлось бы стоять вам в коридоре.
Девушка весело рассмеялась.
При последних словах Платова я сцепил зубы, чтобы не застонать: вот, оказывается, кто возвеличивает меня!
Нехорошо подслушивать, но деваться было некуда. Я затаил дыхание. Теперь я не считал нужным прикидываться спящим: мне хотелось увидеть его собеседницу.
Много, очень много противоречивых чувств зрело в моей груди в эту минуту — в одно и то же время я и восхищался Платовым и ненавидел его. Восхищался потому, что за две встречи его полюбила девушка, напоминавшая мне Надю. А что полюбила, этого, пожалуй, только слепой и глухой не заметил бы. Ненавидел же… Впрочем, какое там ненавидел! Я просто-напросто завидовал ему. Позор, какого я еще никогда не переживал.
«Дуй ветер, дуй», «Ох ты, сердце…»
Я приказывал этому сердцу остановиться, но только не выносить дальше такого стыда. Оказывается, есть люди лучше меня, есть умнее, о!.. Открытие это потрясло, уничтожило меня.
Какие-то минуты прежние мысли еще цеплялись за мой мозг: «А как же служение человечеству в качестве единственного, непререкаемого, всеобъемлющего, абсолютного, рыцарски самоотверженного, страстно влюбленного в свою идею гения? Отречься от славы, поклонения?..» Но эти бунтующие мысли уже не могли вернуть меня в прежнее состояние самовлюбленности: я завидовал Платову…
Я закрыл глаза, убрал голову в плечи: зачем видеть и слышать то, что не предназначено для постороннего? Засни, Сергей. Теперь твои черные бараны наверняка упрутся в черные горы… Я усмехнулся: в черные горы? Нет, сегодня этого не случится. Придется думать. Долго, напряженно думать…
Вдруг девушка запротестовала: как это? Она заняла место, а он, Виктор Сергеевич, ее любимый учитель, стои́т? Разве мало принял он когда-то за нее мук в геодезической экспедиции? Нет, пора поменяться ролями. Теперь пусть он отдохнет, а она постоит в коридоре…
Я услышал шепот Платова:
— Ничего-ничего, Верочка… Мне все равно не хочется спать. Чтобы не мешать вам, пойду пройдусь…
Девушка соскочила с полки.
— И я с вами! Разрешите?
И оба вышли.
Я готов был биться головой о стенку. В мозгу по-прежнему бушевало — это уже была, наверное, инерция моих переживаний: «Дуй, ветер, дуй!», «Ох ты, сердце!..» Чтоб ты лопнуло, — неожиданно дополнил я свой рефрен, — раз ты живешь только в себе, только для себя!»
…Поезд подходил к последней станции. Вскоре по вагону забегали проводники. Один из них — тот, которого я именовал «папашей», — заглянул в наше купе: