Рассказав эту притчу, Николай Иванович как-то искоса посмотрел на меня и неожиданно, совсем по-ребячьи улыбнулся:
— Немудрящая сказочка, Сергей, а?
Я молчал.
— Немудрящая, — продолжал он. — А ведь в ней, кажется мне, есть глубокий смысл: человек начинается там, где есть дело, борьба. Нет дела, борьбы — нет и человека. Как ты думаешь, Сергей: глубокий в ней смысл?
Я потупился — только уж слишком успевающие ученики смотрят на своих учителей прямо.
— Вполне, — согласился я. — Волга впадает в Каспийское море, а истоки всех великих истин — в баснях и притчах. Я понял вас, Николай Иванович…
Редактор нашел мой ответ легкомысленным.
— Нет, честное слово, бить, бить тебя надо, Сергей! — застучал он пальцем по столу. — Ну, почему ты такой ершистый? Ни на какой козе к тебе не подъедешь. Хочешь с тобой по-дружески — ты подвох в этом видишь, официально — тоже подвох… Нет тяжелая, тяжелая ты личность! По правде сказать, гнать бы тебя из редакции, да ты же, — он неожиданно снова улыбнулся, — ты же, черт бы тебя побрал, на второй же день жалобы начнешь на меня строчить — в горком, крайком, а там… и до Верховного Совета доберешься!
— И до Верховного Совета доберусь, Николай Иванович, — твердо пообещал я, потому что: «Черт меня побери, но и черт тебя побери, — куда ты речи свои гнешь?» — подумал я, пристально и без малейшей улыбки глядя на редактора. — Даже, если понадобится, добьюсь личной встречи с…
Редактор замахал на меня:
— Ну вот, я же говорил!
И тут же рассмеялся:
— Верю, верю, Сергей: бесстрашен, настойчив — конечно, всего добьешься. Вот я и хочу сказать тебе… Впрочем, дружеский тон тебя не устраивает, поэтому перехожу на короткий, официальный. Поздравляю вас, Сергей Викторович: фельетон ваш о Головодыне оказался полезным материалом, хорошей бомбочкой. Поздравляю! Вернетесь из отпуска, и редколлегия отдаст вам уголок юмора и сатиры в газете. Вы меня поняли? — он подал мне руку. — Соображения свои выскажете завтра. Сегодня же я официально заявляю: вы — сатирик! Серьезно говорю. Это ваше амплуа. До свиданья, товарищ Юшанин.
3
Притча стала понятной.
Я вышел на улицу.
Был вечер. Майский, тихий вечер, сказал бы я в другое время, облака, как птицы в перьях золотых, расплылись по небу далеко-далече и как будто долгий затаили крик — стихи в этот вечер родились бы у меня обязательно, но ведь яблоки падают внезапно не только на головы Ньютонов — я уже был сатирик. Лоб мой нахмурился. Сощуренный взгляд метал молнии. Из полураскрытого рта рвались наружу зреющие где-то в глубине моего существа страшные гоголещедринские сатирические громы.
— Пижоны! Хлыщи! Трепещите… Обыватели, рвачи, выжиги, хапуги, бюрократы, главначпупсы! Прячьте головы в плечи! Это я иду вам навстречу. Я, который призван утверждать в жизни великое и прекрасное. Слышите? Я, который всеми силами души будет бороться с мерзостным и гнусным. Трепещите! Я зову на вас потоп, и чуму, и язвы!
Почему я вспомнил вдруг и «чуму» и «язвы»?
Надо объяснить.
Обогнув центральную площадь, я неожиданно для себя ступил на улицу, которая неделю назад дала мне материал для фельетона.
Не подумайте, что это была жалкая, непроезжая и непроходимая, забытая богом и городским начальством улочка с похилившимися деревянными домами-грибочками, наполовину вросшими в землю. Нет, это была просторная, современная, городская улица. Великолепные многоэтажные дома тянулись по ее сторонам: высокие светлые окна, ажурные выступы балконов, лепные украшения над входами и нежные, я даже сказал бы, нежнейшие краски на стенах: то розовые, то палевые, то васильково-блеклые, то сиреневые…
Великолепная улица! И все-таки на ней я нашел материал… Это здесь неделю назад я услышал имя Никанора Митрофановича Головодынского, которого затем публично в фельетоне назвал Головодынем.
— Головодынь! Головодынь! — повторял я, вышагивая по блестящему асфальту новой улицы. — Головодынь! Слышишь? Слушай! Это будет дополнением к моему фельетону: впервые я услышал твое имя вон там — видишь? — вон около того старенького деревянного домика-грибочка, единственного, который остался здесь от старой улицы. Около того домика есть шаткая скамейка. На этой скамейке неделю назад сидели старые дед и бабка. Они смотрели на новые дома и грустно покачивали головами. Я же восхищался новой улицей и поэтому рассердился на деда и бабку. «Жалеют старое, печалятся о скорой гибели своего деревянного домика-грибочка», — подумал я и откровенно, не щадя их старости, глумливо пошутил: