Я молчал. Мелькали телеграфные столбы, дома, придорожные деревья. Рядом с шофером сидела моя оболочка, а душа давным-давно была уже за сопками, за падями, у порога отчего дома.
Она гуляла на просторе.
«Грядка облаков над далеким лесом. Вот туда бы влезть бы ангелом иль бесом да оттуда б крикнуть про свою любовь!» — улыбался я. Улыбался потому, что был уверен: грош цена той душе, которая не поднимается выше облаков — хоть иногда, хоть единственный раз в жизни!
4
У кого-то я вычитал: «Странные люди: назови его добрым, но глупым — он обидится; назови его умным, но злым — улыбнется. А между тем чему тут улыбаться: ум и добро равноценны, злоба и глупость одинаково омерзительны…»
Я чуть под потолок не прыгнул, вычитав эти слова. Они показались мне необыкновенно мудрыми. Я расхаживал по своей узенькой комнатенке, смотрел в потолок и философствовал:
— Истинный ум творит только добро, а как же тогда атомная бомба? Атомная бомба — зло. Значит, первый великий физик, изобретший эту бомбу, был в то же время и великим глупцом? Да, — отвечал я, — он был великим глупцом! Это безусловно. А раз так, то отсюда вытекает: злобный ум равняется… Чему равняется? Давай, Сергей, смелее решай! — торопил я себя и нашел ответ: — злобной глупости! — Это был мой окончательный вывод, дальнейшему обсуждению, я его уже не подвергал.
И вот я написал фельетон против Головодыня. Как-то отнесется к нему мой отец? Я не виделся с ним почти месяц. О чем я буду с ним говорить? Конечно, в первую очередь о своем новом назначении — я сатирик! — о том, что отныне и присно и во веки веков злобный ум и злобная глупость будут иметь в моем лице самого яростного гонителя. Слышишь, отец? Я буду обращаться к носителям пережитков капитализма: хлыщи, обыватели, главначпупсы, выжиги! Я зову на вас потоп, и чуму, и язвы!
Шофер неожиданно затормозил машину.
— Чего это? — удивился я, вглядываясь в его строгий профиль. — Цветочков захотелось насобирать? Так уже темно.
Он облокотился на баранку, усмехнулся:
— Правду сказать?
— Говори.
— Мне показалось, что ты действительно немного ненормальный: бормочешь что-то под нос — грядка облаков… Головодынь… чума, язвы… Сначала, слушая тебя, подумал: «Медик, к экзаменам, наверное, готовится», — а стал ты в окно по самый пояс высовываться, отбросил эту мысль — ненормальный! Куришь? — Он протянул мне портсигар и еще шире ухмыльнулся. — А у ненормальных какое представление о нормальном поведении пассажира? Довезу тебя до места, ты — взгляд на счетчик, и копейка в копейку: «Спасибо, мол, будь здоров!» — и до хаты. А мне назад… Двенадцать километров без клиента… — Он легонько стукнул меня по плечу. — Соображать надо!
Я кое-что сообразил. Замечательно! Симпатичный с виду парень! Над клетчатой рубахой моей потешался. Над модными туфлями. Стилягой называл. По плечу хлопал. А чем кончилось?
— До свиданья, приятель. Я не заплачу тебе даже по счетчику. — И приветливо помахал рукой. — Встретимся в автопарке, номер твоей машины я запомнил…
Сзади меня неслось:
— Черпак ты ассенизатора!
Я шел не оглядываясь. Дальше и дальше. Меня давил смех. Чем можно поразить человека, если он тебя преследует, да еще, судя по «черпаку», с очень решительным видом? Не остроумием и не пудовыми кулаками — ни в коем случае, прежде всего нелепым набором фраз. Я так и поступил.
— Из ручейков рождаются реки. Запад есть Запад, а Восток есть Восток. Ослы. Лошади. Париж. Токио. Косой заяц. Гуси-лебеди. Форма должна соответствовать содержанию. Дербень-Калуга. Киплинг — певец британского империализма! — выкрикивал я, отбиваясь от оскорблений шофера.
Нелепый набор фраз — это, конечно, доказано не только мной — забивает в угол любого полемиста. Шофер отстал. Я свернул с большака на тропу. Смотрел под ноги, прыгал через вымоины.
Овраг. Ручей. Роса на первых, еще не совсем выпрямившихся листочках. Потрогал их — и что-то кольнуло, сжалось в груди. «Было, было, это не забыл я, в восемнадцать лет был и я поэт, — вздохнул я. И неожиданно полились упреки самому себе: — Было. Кажется, как раз вот в этом овраге ты заявлял, Сергей Юшанин, и при Наде, при Ефиме как будто:
Поднялся? Никуда ты не поднялся, Сергей. Все изменилось. Ты уже не лирик. Всю жизнь тебе придется корчить гримасы. Ты — юморист. Ха-ха-ха! Ты — юморист? Эх, Сергей, Сергей, жалко мне тебя, очень жалко, Сергей Юшанин!»