Я подходил к отчему дому с меланхолией, которой хватило бы на добрый десяток современных душещипательных романсов, где «Любовь никогда не бывает без грусти… Но это приятней, чем грусть без любви…» Помните такой?
Бывают такие же сумбурные и характеры: только что бодрились, смеялись люди, а глядишь — уже нюни распускают, ноют, плачут, то есть «грустят без любви», или попросту — «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Или совсем уже просто: характеры, подверженные рефлексии. Если и в последнем случае я выразился недостаточно популярно, ничего не поделаешь: такой уж характер, наверное, и у меня.
Встретились мы с отцом на пороге и отступили: я — в темную прихожую, он — в комнату, к выключателю. В комнате вспыхнул свет. Дверь осталась открытой.
— Ты?
— Я…
Короткий разговор. Отец смотрел на меня без всякого удивления, так же как при последней встрече, — сурово и чуть насмешливо, но усы и брови его подрагивали.
— Явился все-таки?
— Явился.
Напрашивалась шутка: «Ушел я ребенком веселым и бойким, а кем возвращаюсь назад? Отец, не ругай, я остался ребенком», — но я удержался.
— Явился, — повторил я, склоняя голову. Как начать с ним разговор? — А мама, братишка?.. Давно нет?
Отец свел брови.
— Небось только мать и братишку захотел увидеть, а до меня… — Он сглатывал слова, тщетно пытаясь иронической улыбкой притушить обиду. — А я вроде бы и не интересую тебя: ворчун… молодежи не понимаю… В талантах твоих не разобрался! Да, сынок… Только ошибся, на этот раз дома я. Наплавался. Причалил. Теперь в порту работать буду. Ну, проходи. Я — за матерью, вышла куда-то.
Он снял со спинки стула китель и начал торопливо натягивать его на плечи, и, наверное, ушел бы, гордый, непреклонный, суровый, самый дорогой для меня человек, если бы я помолчал еще минуту. А потом мать писала бы: «Ночами не спит. Все тебя вспоминает. Любит он, очень любит тебя, сынок. А ты… весь в него… характер у вас обоих… Приезжай, поговори с ним, ну, прошу тебя, приезжай, Сереженька!»
Меланхолия моя мгновенно улетучилась. Я обошел отца и неожиданно, со спины, крепко обхватил его за плечи.
— Никуда я тебя не пущу, усатый, сердитый старик ты мой! И сам не уйду, даже если гнать будешь…
Такие слова я мог сказать ему только со спины. Увы, всякое проявление чувств многие, очень многие в наш скоротечный век считают сентиментальностью…
5
Когда-то любимыми моими беседами с отцом были: какие страны он видел? А правда ли, что в океане тоже есть горы? А буржуи за границей, они что — все с пузами? А если взять да всех-всех их на один пароход да на Огненную Землю отвезти — ведь сгорят они там? Сгорят? — допытывался я.
Я хотел, чтобы сгорели все буржуи. Они убили Чапаева. И Петьку застрелили. И даже Ленина хотели убить…
— Конечно, туда, туда их, на Огненную Землю! Пускай ни одного не останется.
Мне было семь лет. Или восемь. Стихов я еще не писал в то время. Но политиком был страстным. Надька и Ефим составляли мою революционную армию. Железная дисциплина. Устав. (Программы не было, но армия, как известно, и не нуждается в программе.) Полководцем, конечно, был я. Эх, счастливые, счастливые времена моего золотого детства! Прошли вы… Теперь я уже не тот. К сожалению, не тот. Не наивный. Теперь мне все ясно. Я даже знаю, что Лев Николаевич Толстой, великий писатель земли русской, призывал к самоусовершенствованию и проповедовал непротивление злу насилием (да не будь всуе имя его произнесено!). Я знаю, что Огненная Земля — это вовсе не огненная земля, а всего-навсего архипелаг у южной оконечности Южной Америки, и отделена она от материка не огненным валом, способным испепелить всю мировую буржуазию, а всего-навсего Магеллановым проливом…
Я знаю… Впрочем, будет время, я еще покажу свою эрудицию, а сейчас вернусь к встрече с отцом.
Минут пять мы держали друг друга за руки, как два борца, готовые к рывкам, улыбались и молчали. Потом отец легонько подтолкнул меня к стулу.
— Сиди! Или нет, — тут же поправился он. — Нечего бездельничать. И не щурься хитро. Тащи все из буфета, что от праздника осталось, — закуски, бутылки, сами будем хозяйничать. Все на стол! Как это говорится — «и ее чертовку, белую головку!».
Он даже рифмами заговорил, чтобы установить утраченные со мной дружеские контакты. Великолепный, чудный мой старик! А ведь есть глупцы, которые утверждают, что в наш век люди не обольщаются поэзией. Глупцы, честное слово, глупцы! В этот вечер отец мой, которого до того я знал как абсолютного прозаика, накрывал на стол, посмеивался в усы и декламировал: