«Она такая неотразимая — и могла ждать меня? — подумал неожиданно Сергей. — Могла быть равнодушна к тем песнопениям, которые, без сомнения, летели к ней со всех сторон? Она могла думать только обо мне?»
Ее глаза были полны блеска. Но вдруг и она нахмурилась.
«И почему, почему среди этого всеобщего ликования, — подумала вдруг Надя, глядя на своего Сергея, — почему он хмурит брови? Почему он угрюм? Что-то вспоминает… Ну да, конечно, — мелькнула у нее догадка, — за четыре года он прошел много дорог, и на одной из них…»
…И оба терзались. Оба готовы были возненавидеть друг друга. За что? За… измены! За несуществующие измены… Эх, кровавый идол, неумолимое чудовище…», — и так далее…
2
Я привел отрывок из моего рассказа.
Думаю, этого отрывка вполне достаточно, чтобы признать, что в моем первом «литературном трепете» действительно было кое-что для слуха, не говоря уже о высоком душевном напряжении.
Наконец герои мои после долгих «сердечных испытаний» по «непередаваемому» выражению глаз («а глаза — это маленькие телескопы, направленные во вселенную человеческой души») поняли: ведь они же прежние Надя и Сережа. Боже мой! Ведь они же сидели за одной партой, вместе вступали в пионерскую дружину, вместе… И я торжественно заканчивал свой рассказ:
«Памятны назначенные встречи. Преодолены разделявшие пространства, и друзья вновь за одним пиршественным столом. Ни одного печального взгляда. Восторги, восклицания и чаши, поднятые к небесам.
— За счастье жизни нашей!
— За всех любимых!
Памятны назначенные встречи…»
На последнем слове голос мой сорвался: если глаза — зеркало души, то голос, без всякого сомнения, — эхо душевного состояния. Я не решался сразу посмотреть на Виктора Сергеевича. Он слишком близко подсел ко мне, и свет в вагоне был слишком яркий.
Сдерживая дыхание, я ожидал оценки своему рассказу. Было тихо. Я не слышал даже стука колес. Вернее, стук колес я почему-то принимал за стук своего сердца.
А между тем там, в пустом пространстве, куда я перенесся волей известного только начинающему автору чувства, раздалось вдруг покашливание — этакое, знаете, неловкое покашливание.
Кто? Виктор Сергеевич? Нет, он рядом, а покашливание — снизу.
Наконец взгляд мой остановился на военном.
Сверху мне было видно, как он, прикрыв лицо широченной ладонью, почесывает себе переносицу.
«А, почесывает, ну и пусть себе почесывает», — сказал я себе и перевел взгляд на студента. Долговязый тоже бодрствовал. И — странное дело: неужели его тоже прохватил чох? — рука его лежала на переносице, и он тоже готов был вот-вот чихнуть — или мне это только показалось?
«Да, конечно, в вагоне сквозняк», — решил я и уже после этого смело поднял глаза на Виктора Сергеевича. Да, дорогой мой друг, я не опустил их, хотя и пожелал в ту минуту, чтобы они, глаза мои, видели не так хорошо и не так много. Зачем? Ну зачем им, этим глазам, видеть, например, что такое симпатичное лицо твоего соседа, может быть, только высшим напряжением воли сдерживает вырывающийся наружу смех? Видели бы закушенную нижнюю губу, видели бы вздрагивающую левую бровь, гладко выбритый подбородок, ну уши — и правое и левое, — пусть даже заметили бы все ямочки на лице, шрам на левой стороне шеи, маленькую родинку на открытой груди, пусть! Но зачем видеть смеющуюся душу человека?
И я понял: рассказ мой не только не вызвал восторга, но он осмеян.
Конечно, мне бы промолчать. Но что я мог поделать с собой? Какой-то бес сидел во мне. И что ему нужно было? Зачем он ворочал моим языком? Я сказал:
— Ну вот. И писал я его всего одну ночь. Как вы находите? Только не говорите о частностях. Я знаю, языковая отделка еще, пожалуй, недостаточна… Над этим я еще поработаю… Но вот как с внутренней стороны — это́ как вы находите? Это меня больше всего занимает.
Я хотел показать, что в известных случаях даже очень чистые в моральном отношении люди проявляют себя — ну как бы это выразиться…
Платов не прерывал меня. Военный товарищ и студент не убирали ладоней с переносиц. Тихо, очень тихо было в купе.
И вдруг эта тишина нарушилась. Виктор Сергеевич — я даже вздрогнул — спросил меня, почему-то грозя мне пальцем:
— А сколько вам лет, простите меня?
Голова его чуть качнулась, в глазах на мгновение вспыхнули искорки. В эту минуту мне показалось, что я уже где-то видел Платова.
— Что-о? — удивленно протянул я.
— Лет, сколько вам лет? — повторил Виктор Сергеевич и после небольшой паузы с наивнейшей кротостью в лице добавил: — Хочу проверить себя: по виду и по рассказу я дал бы вам совсем немного…