Он подмигнул мне.
— Вот на каком уровне я уже давно хотел поговорить с тобой, сынок. Подходящий уровень? Балычок, грибочки, окорок, хренок…
Он поставил на стол последнее блюдо — красные соленые помидоры, густо присыпанные перцем, — и, критически обозрев яства, закинул голову и, подергивая изломленными бровями, торжественно, с еле заметной смешинкой провозгласил:
— А теперь, раз сели, никакого ребячества: хочу знать, чем живешь, дышишь?
Я увидел по его сощуренному взгляду: будет допытываться до самых сокровенных тайн, — поэтому коротко ответил:
— Работаю. Пишу…
— А выпивать? Надеюсь, выпиваешь-то не так, как у этого, немецкого писателя… — Он помедлил немного и твердо произнес: — Эрих Мария Ремарк. Женское отчество. Встречал такого?
— Ремарк?
Он улыбнулся:
— Удивляешься? Можешь не удивляться — читал, кое-что и я читал за это время: и статьи, и романы, и стихи даже… Шпыняете вы только друг друга! — Он засмеялся. — Больно шпыняете! Вот на днях про одного вашего юбилейного писателя в газете… И так и этак расхваливали его — и поэт, и ро́маны, дескать, и пьесы разные пишет. Биографию всю его пересказали. Не забыли даже, что в детстве когда-то водовозом был. И тут же под статейкой — басня: «А что же сделал Воробей? Не припомним, хоть убей!» Здорово шпыняете! Оказывается: и роман-то у него только в зачатии, и пьесу-то его один раз всего на сцене поставили — провалилась!
И речами, и смехом, и всем видом своим, когда мы сели за стол, отец наталкивал меня на откровенность — кем я стал за это время?
Я усмехнулся.
«Кем? Еще никем, отец. Но кем-нибудь стану — грузчиком, пекарем, водовозом — каждый труд благороден, если он полезен! — только не юбилейным писателем, в этом можешь быть уверен».
Вслух я этого не сказал. И, наверное, зря.
Дети, будьте откровенны с родителями! Тогда у нас будут великие успехи не только в науке, но и в литературе…
6
В этом месте, если бы повесть мою пожелали передать по радио, я сделал бы пометку: музыка! Пусть зазвучит что-то совсем чертовское!
Ни одного бы музыкального инструмента я не пропустил, чтобы только достойно прославить свою встречу с отцом.
Настроение такое пришло ко мне сразу же после первой рюмки.
Нехорошо? Пьянство прославляю?
Не в этом дело. Николай Алексеевич Некрасов тоже выпивал в известное время, а мы все — и старые, и молодые, и мудрые, и глупые — мы все, когда надо и когда не надо, любим ссылаться на великих, — не в этом дело! Настроение такое пришло ко мне после первой же рюмки, но не она была виновницей его. Вознес меня под облака отец. И сразу же после слов о юбилейном писателе.
— А ты, Сережа, того… это ты правильно, за хорошее дело принялся, — неожиданно проговорил он. — Читал твою статейку про этого, про Головодыня. Утеснять нашего советского человека вздумал, ишь ты, нашелся… Правильно ты его!
Я откинулся на спинку стула, с грибочком на вилке. Внутри у меня что-то ойкнуло, ёкнуло, трепыхнулось и замерло. Я закрыл глаза, начал почти равнодушно:
— Он начальник горжилуправления, настоящая его фамилия Головодынский. Комиссию по распределению квартир возглавлял. Были нарушения… Некоторым чинам поклоны бил, чтобы сменили хорошие квартиры на лучшие, а с рядовыми людьми не считался. Думал, управы на него не найдется. Может быть, где-нибудь, но не у нас. Многим понравилась статья. В редакцию уже звонили… — «Не хвастай! Удержись! Хоть сейчас удержись!» — упрашивал я себя, но язык помимо воли выбалтывал: — Я долго не мог найти себя, отец, но после этого… после этой статейки — фельетоном она называется — кое-что понял: есть во мне… кое-что есть! С завтрашнего дня редактор поручил мне вести уголок сатиры и юмора в газете. Мне. Одному. Смех — отныне мое оружие. Буду бить…
Поют: «Хороши весной в саду цветочки», но я возражу: грибочки во рту еще лучше, хотя и грибочками тоже иногда можно… поперхнуться.
— Так, Сережа, так, — прервал меня отец, — «я!», «я!». Головодынь у тебя тоже всегда и везде — я! я! «Что было бы без меня с этой улицей? — Подумал немного и добавил: — Да что бы было без меня не только с этой улицей, но и со всем городом?» Ведь так ты его представил? Так? А теперь сам «я», «я!». Очень уж выставляешь ты себя. «Смех — мое оружие. Буду смеяться, сокрушать… Кто смеха не выдерживает, пусть гибнет!» Так возьмут и дураком прозовут за излишнюю смешливость. — Он встал и предупредил мои возражения. — Я не о Головодыне твоем говорю, нет, это хорошо, по заслугам ты ему отпустил. О другом я. Скажи, ты видел когда-нибудь новорожденного? Нет? А я видел. Тебя видел. Только-только на свет появился. Лицо сморщенное. Губенками чмокаешь. Ни разу на сквозняке не бывал, а уже — насморк. Смешно? Смешно. Я тоже смеялся. Но это был бессознательный смех. Через минуту, глядя на тебя, крохотного, беспомощного, я испугался. Так что, подумай об этом, Сергей: смеяться тоже надо с разумом…