Так было и в это утро. «Когда-то, — размышлял я, остановившись на перекрестке и глядя на проносящиеся по гладкому асфальту «Волги», «Победы», «Москвичи», — когда-то, вскоре после гражданской войны, в тяжелый восстановительный период, в крестьянских лавках впервые появился ситчик, и Маяковский написал об этом стихи. Ситчик и стихи. Лирические… Наконец-то, радовался он, мои комсомолки сбросят с себя дерюги и рядно. Наконец-то их стройные фигурки облекутся в этот легкий ситчик. Ситчик и стихи! Лирические…
Или другое: впервые появился в крестьянских лавках керосин, и об этом поэт написал стихи. Лирические. Наконец-то мои крестьянки не будут выжигать глаза лучинами. Наконец-то их дети вечерами будут учить азбуку не при лучинах, не при каганцах, а при ярком керосиновом свете! Керосин, азбука и стихи. Лирические… Мог человек. Свою душу он сливал с душою народа. А я? Где мои лирические стихи об этих новых домах, об этих машинах?»
Ни с того ни с сего я ощутил вдруг глубокое неудовлетворение собой: ничего-то полезного я не дал людям за свои двадцать лет. Ничего… Бездарность! Вот приду сейчас в редакцию, буду дергать себя за космы, сидя за письменным столом. Писать? О чем? Эх, сатирик… Ни одной порядочной мысли в голове!
Радость выпорхнула из моего сердца.
Где-то высоко в небе просвистел реактивный самолет, юркнул в облака, исчез. «Вот он, темп жизни: в облака залетел и, в молочном пуху тело выкупав, выше поднялся… — машинально подумал я о летчике. — Летают ребята… Скоро до Луны доберутся, а я?» — Я шумно, всей грудью втянул в себя воздух и, опустив голову, грустно побрел по обочине дороги. На сатирика я, конечно, не был похож в эту минуту.
И вдруг — примета. Я замедлил шаги. «Любопытно, всего каких-нибудь полмесяца назад эту улицу заливали асфальтом, а, смотри-ка, уже долбят… Забыли канализацию подвести к новому дому! Черт… Расточительство рабочей силы! И в строительном тресте сидит какой-то Головодынь!»
Я помчался в редакцию.
16
Врываться без стука в кабинет начальства — это, что ни говорите, бестактность.
В кабинет любого начальства — от редактора молодежной газеты до министра.
По всем статьям бестактность.
Но я ворвался. Не мог не ворваться.
— Это же безобразие, безобразие, Николай Иванович! — начал я еще с порога. — Вы посмотрите, вы только посмотрите!
Я шагнул к окну, обогнув стол редактора, и, наверное, с таким видом, словно собирался кого-то боднуть, широко распахнул створки:
— Смотрите, смотрите на улицу, Николай Иванович! Кажется, только вчера мы всем городом выходили на воскресник, и вы, и я. Сажали деревья… Бархатное дерево даже посадили! Такие ценные породы! Огораживали, красили палисадники, траву сеяли, цветники разбивали, а сейчас? Смотрите, смотрите, Николай Иванович: палисадники разломаны, деревья повалены, их молодые ветви втоптаны в землю, отбойные молотки кромсают асфальт, канавокопатели лезут на цветники… Это же… Это же головодынство, Николай Иванович! Я немедленно… Я сейчас же…
Николай Иванович молчал. Потом поднял вверх тоненький красный карандашик и покачал им.
— Птицу поднимают вверх крылья, а молодого газетчика мечты, — проговорил он. — Написать когда-нибудь такой очерк, рассказ или фельетон, чтобы, прочитав его, не только рядовые, но даже маститые, самые маститые члены Союза писателей сказали бы… — он грустно покачал головой: — «Да, теперь мы видим… Да, теперь нам ясно: все десятки наших томов ничего не стоят… Ничего! Стоило нам написать один вот такой очерк, рассказ или фельетон, и жизнь наша была бы оправдана…»
Он выговорил эти слова откровенно-насмешливо. В окно даже не подумал посмотреть.
Я опешил. Николай Иванович? Я в недоумении уставился в переносицу редактора. Лоб у него высокий и умный, но что-то не пойму, куда он гнет свою новую притчу. Вчера официально объявил меня сатириком, а сегодня… предлагаю ему такую тему, а он даже слушать не хочет! Иронизирует…
Вслух я не стал хвалить высокий лоб редактора. Еще бодливее выгнув шею, сразу же приготовился к нападению.
— Извините… Я, кажется, ворвался в ваш кабинет без стука, Николай Иванович, я потревожил вас? Извините, еще раз извините, Николай Иванович!
«Ну что ж, скрестим оружие. В чем, в чем, а в иронии я потягаюсь с тобой, Николай Иванович, — усмехнулся я. — Ты редактор, внештатный лектор крайкома, а все-таки…» — Я направился к выходу.
— Извините, извините, Николай Иванович…
Голос редактора застал меня уже на пороге.
— Вернись, Сергей! Слышишь? Говорю тебе: вернись!