«Сейчас назовет скоморохом. Будет качать головою: «Кажется, уже не мальчик… В парикмахерскую ходишь… Бреешься…» А потом даст срочное задание: «Чтоб к трем часам… — в номер…» Великолепная тема забудется. Нет, мало, мало спорю я!»
— Ну, сел, слушаю вас, Николай Иванович. — Смотрел я на него чистыми, невинными глазами и в то же время уже начинал беспокоиться. «Все-таки что-то странное с ним творится, — думал я, — словно бы принюхивается ко мне…». — Слушаю. Вы, наверное, хотите продолжить вашу сказку? Мы остановились, помнится, на словах Льва: «Да, это Человек!»
Редактор вздохнул. Долго смотрел куда-то в угол. Молчание начинало тяготить.
— Слушаю, слушаю вас, Николай Иванович, — повторил я.
И Николай Иванович вдруг заговорил. Удивительные, добрые слова полились из его уст:
— Хороший ты парень, Сергей, веселый, жизнерадостный, отзывчивый, искренний, я бы даже сказал, с горячим сердцем парень…
Лились, лились эти слова, ласковые, добрые, и я не знал, куда девать себя — свою клетчатую рубаху навыпуск, ноги, обутые в модные коричневые туфли с медными застежками, кудлатую голову, все свое большое тело. И ни капельки иронии в словах редактора. Я готов был нырнуть под стол от этого доброго, ласкового голоса Николая Ивановича.
И вдруг:
— Только зачем же ты пьешь, балбесина ты этакая? В двадцать-то лет! Это же свинство! Свинство!
И началось…
17
— Это же свинство, свинство! — повторял Николай Иванович. — В двадцать лет… и ты уже — на четвереньках… из ресторана… Может, даже на руки кто-нибудь наступил при выходе, а? Свинство, свинство! И после этого еще бахвальство, в «Жалобной книге» себя расписываешь: «Дескать, я честный, вчера сверхчеловека изображал, а сегодня — каюсь… Каюсь, товарищи! Перед всем коллективом…» Свинство, беспримерное свинство!
Николай Иванович гремел на всю редакцию. От его голоса лохматились мои волосы, раскачивались занавески на окнах.
— Это же черт знает что, — продолжал он. — Ты бичуешь Шкуранцева, Головодыня, смеешься, издеваешься над ними, а сам? Сам полагаешь, что тебе все дозволено, так ведь? — допытывался он. — По-твоему: главное — казаться честным, а не быть честным? Молчишь? Даже улыбаешься? Значит, кое-кому можно… тебе можно!
Николай Иванович неожиданно замолчал. Отвернулся. Сел. Снял очки, потер переносицу — обычный жест, когда он был в крайнем раздражении. Тронул волосы, забарабанил по столу пальцами. «Любо, братцы, любо…» — уловил я ритм. Обо мне он, казалось, совсем забыл.
Я перестал улыбаться. «Дело принимает серьезный оборот. Глупость, какая глупость! Надо как-то объяснить ему свой поступок, — думал я. — Но как? Судя по его словам, звонки поступили не только из автопарка, но и от Головодынского. Успели! За каких-нибудь полчаса, пока я шел, смотрел на новые дома, думал о новоселах, о лирике Маяковского. Шел, смотрел, думал, а тут… Яго подбросил платок Кассио! О моей писанине в «Жалобной книге» известно уже в секторе печати: Юшанин — морально разложившийся тип, а критикует… осмеливается критиковать!»
Я видел: Николай Иванович решает мою участь, — и внутренне сжался, начал про себя бунтовать: «Ах, так! Он поверил? Поверил? Экспертиза произведена. Запах от отцовской «белой головки»… Теперь меня можно наказать. Сурово! Беспощадно! Ну что ж, наказывай, наказывай, Николай Иванович!
Я бунтовал, а из глаз моих выглядывала по меньшей мере вселенская скорбь: «Черт! Пошутить нельзя. Над собой. Даже над собой. Этой шуткой воспользуется Головодынь и схватит, обязательно схватит тебя за горло!»
В дверь просунулась голова ответственного секретаря Гены Савельева.
— Николай Иванович, макет…
Редактор раздраженно махнул рукой:
— Потом! Потом!
Голова скрылась. Николай Иванович поднялся из-за стола — и тихо, не глядя на меня:
— Иди… Позорище! Временно я отстраняю тебя от работы. В отпуск иди, сдавай экзамены за этот свой… второй курс.
И все. «Ночевала тучка золотая на груди утеса великана…»
Я вышел из его кабинета, вышел с улыбкой, бодрой походкой, но тяжело, ох, как тяжело мне было! «Изгнан! Изгнан! — крутилось в мозгу. — И кем? Николаем Ивановичем! Человеком, который видит насквозь, насквозь и глубже. Вот и меня увидел. Отделил плохое от хорошего. За хорошее похвалил, а за плохое изгнал: на пенсию… в двадцать лет… Воспитывай себя. Сдавай экзамены. Вырабатывай мировоззрение. Да-а… Николай Иванович, да-а… психолог…»
В коридоре меня окружила почти вся редакция — длинноногий, с басистым голосом фотокорреспондент Саша Пашиков; белобрысый и веснушчатый ответственный секретарь Гена Савельев; высокий, голубоглазый Аркадий Ситочкин — заведующий отделом комсомольской жизни; Вера Михайловна — бухгалтер, чудесная, яркогубая; Зина Комлева — машинистка и юная поэтесса; Семен Отчизников — художник-ретушер; Люся Смолина — курьерша; Пал Сидорович — вахтер… Все смотрели на меня, покачивали головами, вздыхали, жалели.