«Отшумел, отсмеялся великий сатирик, знаменитый автор фельетона о Головодыне! — переводил я их взгляды, их вздохи на свой язык и оправдывал их: — А почему бы и не пожалеть? Умных и сильных не жалеют. Умные и сильные завоевывают уважение, а я кто? О-хо-хо… «Ночевала тучка золотая…»
Однако удрученности своей я не хотел показывать.
— Звенит… А ведь, кажется, звенит? — неожиданно пригнул я голову, хватаясь за левое ухо. — А вчера в правом звенело. Удивительно! Вы слышали, друзья? Я, кажется, ухожу в отпуск — сегодня, сейчас! Вера Михайловна, готовьте отпускные. Пируем, пируем, друзья!
Сказал так, чтоб услышал и Николай Иванович («Пусть! Это ничего, главное — быть честным, а не казаться честным!» — паясничал я про себя), и, пританцовывая, пошел в общую редакционную комнату.
Здесь я сел за стол и обхватил руками голову.
Ну кто бы мог подумать, что начальник автопарка окажется близким приятелем Никанора Митрофановича Головодынского? А вот же оказался…
Был вечер. Была ночь. Хороший вечер. Славная ночь. И вот настало утро. Кто бы мог подумать, что это утро, яркое, солнечное, майское, голубое утро будет таким печальным для Сергея Юшанина? Я смеялся, но в то же время — нет, не смеялся, ни в коем случае не смеялся в это утро Сергей Юшанин, автор знаменитого фельетона о Головодыне…
18
И вот почему я не смеялся. Мое чувство может показаться странным и нелепым, но что поделаешь, что было, то было, а я приказал себе быть во всем откровенным: я вдруг ощутил невыносимую жалость к Никанору Митрофановичу Головодынскому.
«Бедный, бедный Головодынь! — думал я. — Ведь он же, бесспорно, не совсем глупый человек, раз так быстро воспользовался моею оплошностью. И душа у него, наверное, открытая, раз у него есть такие близкие и преданные друзья, как начальник автопарка. Но он, этот не совсем глупый человек, нагло заявил нашему хорошему советскому деду: «Пиши, жалуйся, а мы отписку дадим», и я на некоторых документах убедился, что он так именно и поступал — обижал старых и не очень старых советских дедов, а когда те жаловались, отмахивался, в одну сторону отмахивался, в другую отписывался, — почему же он, этот не совсем глупый человек, совершал такую очевидную глупость? — думал я. — Ведь он ставил себя между двух огней: между обиженными гражданами и высшими инстанциями — неужели он не понимал этого? Ну, хорошо, — размышлял я, — пусть один обиженный гражданин промолчит, а другой? Пусть один из начальников, занятый важными государственными делами, не обратит внимания на мелкие жалобы, а другой? Эх, бедный, бедный Головодынь! Ни черта-то ты не понимаешь: ведь порок-то в конце концов наказывается…
Я жалел Никанора Митрофановича вполне искренне. Во, всяком случае, появись он неожиданно в нашей общей редакционной комнате, я пошел бы ему навстречу… и не взял бы его за лацканы пиджака и не встряхнул бы его при всей при нашей газетной братии.
Страшно не люблю грубостей и, конечно, я никогда бы не сказал грубостей Головодыню. Зачем? Грубость озлобляет… А озлобленный Головодынь… Даже во сне не дай вам бог видеть озлобленного Никанора Митрофановича!
Но об этом потом.
19
…В середине дня я получил отпускные. Вместе с зарплатой у меня на руках оказалась изрядная сумма. Деньги, даже в нашем социалистическом обществе, играют, как известно, существенную роль, но я, пересчитывая их, размышлял вслух о том, что скупость, пожалуй, мне не к лицу. Раз пообещал, надо сдержать свое слово: если не пир (это предназначалось только для слуха Николая Ивановича), то хотя бы угостить друзей хорошим обедом.
Потрясая над головой новыми пятерками, я сзывал всех, кто попадался на мои глаза.
— Пашиков, Ситочкин, Отчизников, Савельев, Пал Сидорович, Люся, Зина, угощаю! — выкрикивал я. — Поскольку я буду готовиться к экзаменам в отчем доме, где мне обеспечено бесплатное пропитание, могу добрую треть прокутить — пользуйтесь случаем! Один не могу — нужна компания. Николая Ивановича не приглашаю потому, что никто в его присутствии не осмелится пить даже пива, — за мной, друзья!
Отказались только Пал Сидорович — вахтер (не мог оставить пост), Люся и Зина (из девичьей скромности). Остальные двинулись за мной. Я ораторствовал, возглавляя компанию: