20
Не знаю, любите вы или не любите стихи, но тут я должен сказать:
(Читайте: «солнечной», если не согласны со мной и считаете пустяками пока еще существующие атомные бомбы, ракеты, военные базы, НАТО, СЕАТО, СЕНТО и пр.)
восклицал я.
(сам же себе я и ответил):
То есть в этом стихотворении (которое, надеюсь, в свое время войдет в школьную хрестоматию) я хотел сказать: пока мы живы, мы всегда будем спрашивать: «Что сбудется в жизни со мною?» И никакой кудесник-старик не ответит на этот вопрос. А если и ответит, то только так, по-моему: познания наши безграничны, но всего мы никогда не узнаем, и в этом, кажется, наше счастье… Нам уготованы вечные поиски, а значит, пытливость, волнения, печали и радости. Иди, добрый человек, по земле, делай свое дело и не задавай глупых вопросов: цель жизни только в самой жизни!
21
Я неожиданно оборвал свою речь о пользе благожелательной критики и вышел из-за стола.
— Передайте пламенный привет Николаю Ивановичу, а Зине и Люсе по плитке шоколада, — сказал я. — И не поминайте меня лихом. Вон, видите? — я указал глазами на выход. — Там стоит молодой человек. Он только что вошел. Если глаза меня не обманывают, он в дорогих, тщательно выглаженных, чесучовых брюках, в белой шелковой тенниске, в правой руке у него соломенная шляпа. Он беспокойно озирается. Черные брови, голубые глаза, любая девушка на такого парня заглядится — знаете, кто он? Это Федя Кутейкин! И я уверен: он ищет меня!
Друзья мои остались сидеть за столом с раскрытыми ртами, а я двинулся навстречу судьбе.
Выражение лица у Феди Кутейкина было далеко не дружелюбное, когда я подошел к нему, но тем не менее я отвесил ему глубокий иронический поклон и с места в карьер начал:
— Вот… имею честь: вы, кажется, меня хотите видеть, товарищ Кутейкин? К вашим услугам… Ваш вчерашний должник — Сергей Юшанин. При высадке из машины успел обратить внимание: на счетчике было рубль двадцать… Будьте добры, примите честно заработанные деньги, товарищ Кутейкин.
Я ожидал грубостей и приготовился к самозащите.
— Дербень — Калуга! Париж — Токио! Только прошу: в публичном месте не называйте меня «черпаком ассенизатора», товарищ Кутейкин. Форма должна соответствовать содержанию. Полагаю, вы успели побывать в редакции и теперь жаждете моей крови?..
Грубых слов не последовало. Моя повесть обрела нового героя.
Ух, как я был доволен! Через несколько минут мы с Федором Кутейкиным шли по городу и обменивались любезностями.
К у т е й к и н (помахивая перед лицом шляпой, несколько двусмысленно): Запись в жалобной книге я прочитал… и еще кое-что, и теперь, между прочим, хотел бы с тобой где-нибудь в укромном месте поговорить…
Я (поняв его по-своему): Может быть, во тьме? (Развернул плечи, откинул голову.) Ай-я-ай, товарищ Кутейкин! А я-то думал, что мы с вами не кроты, что для нас больше подходит девиз: никакой тьмы — и да здравствует солнце!
К у т е й к и н (усмехаясь): Дербень — Калуга… Укромного места испугался?
Я (тем же тоном): Тело дрожит, но иду… У французов, говорят, какой-то генерал был: начиналась пушечная пальба — у него и руки и ноги тряслись, но он говорил себе: «Ты дрожишь, мой шкелет? Так знай же: я поведу тебя в самую гущу разрывов». И шел. Дрожал, но шел. Этот генерал, по-моему, был храбрым. Попробую подражать ему: пойдем в укромное место, товарищ Кутейкин!
К у т е й к и н (с некоторой завистью): Язык у тебя подвешен — видно! (Проницательно.) Папаша небось профессор?
Я: Был. Доктор мореплавательных наук. Теперь в отставке. Но ничего, живет: дача, персональная пенсия, личная голубятня, скворешня над крышей (с моей помощью устроена). Круглый стол на веранде. Плетеные кресла. И в будни и в праздники — балычок, грибочки, окорок… Кое-что и мне перепадает. Приезжаю с друзьями в гости. Студенты, газетчики — народ прожорливый, но ничего, старик добрый, не жмется…
К у т е й к и н: А вчера один был.