Я вскочил как ужаленный: так вот о ком я все время думал — и читая о необыкновенном французском поэте и всю ночь сочиняя стихи. Надя!
Тут-то я и пришел к выводу, что я, Сергей Юшанин… Я оглянулся вокруг. Смотрите! Вот я иду (хотя я не шел, а бежал: нельзя же было до бесконечности задерживать мать с завтраком), вот иду я, великий и прекрасный (об «английском лорде» своем я умалчивал), иду… В очах моих (именно очах) свет беспокойной творческой мысли; на челе моем (высоком и вдохновенном) печать великого призвания… Вы видите? Это я… Я тот, который восхищается разумом и красотой. Я тот, который потешается над глупостью и безобразием. Я — Сергей Юшанин…
Вот что творилось в моей душе, когда я — вероятно, на десятый зов матери — прибежал к завтраку.
Отец уже встал из-за стола.
Он не смотрел на меня, а то б увидел, что на сына, на которого только что сошла «благодать», нельзя сердиться из-за такого пустяка, — подумаешь, опоздал на завтрак! Он хмурился. Может, Ванюшка (мой младший братишка) нахулиганил? Но вижу: малыш — ему одиннадцать лет — держится вполне равноправным членом, значит, в доме не разбит приемник и не опрокинут горшок с любимыми мамиными цветами, — чего ж тогда отец в таком настроении?
И вдруг он заговорил. Дернув лохматыми бровями и подняв вверх палец, словно водворяя тишину не только в доме, но и на улице, он заговорил о какой-то «старой шельме», американской миллионерше; о том, что жила-была, видишь ли, эта «шельма» на какой-то там «нью-йоркской улице», имела целую кучу разного капитала, а потом сошла с ума и однажды взяла да и умерла, такая-разэтакая.
— Однажды только, а не могла дважды? — усмехнулся я, прерывая отца. «Ну, какое мне дело, — хотел сказать я, — что в Америке жила какая-то сумасшедшая богатая старуха; что завещала капиталы своей любимой собачке, по кличке «Тоби»; что такое завещание утвердил американский суд; что потом собачке отстроили великолепный дворец; что в этом дворце за собачкой стало ухаживать сорок шесть слуг, — ну, какое мне до всего этого дело?»
Но отец попросил меня помолчать.
— Шесть ученых американских адвокатов, — продолжал он, — вели хозяйственные дела этой собачки и являлись к ней с докладами. Такое уж правило было, хоть и бессловесная тварь, а хозяйка: без доклада нельзя…
Я опять усмехнулся:
— Интересно, на каком же языке они докладывали — на собачьем или человечьем?
— Не знаю. Об этом в американских газетах не сообщалось, я же рассказываю не выдумку, а быль жизненную… Так вот, значит… — Отец заговорил о пережитках капитализма в сознании каких-то даже очень молодых советских людей, «сукиных сынов», как он выразился. В другое время я обязательно поддержал бы такой разговор: «сукиных сынов» я тоже не признавал. Но в такую минуту… какое мне было дело до каких-то американских сумасшедших миллионерш, которые умирают и… оставляют своими наследниками собак? Какое мне было дело до каких-то американских кретинов адвокатов, которые живут и не умирают… лишь только потому, что служат… псам? Какое?
Я слушал отца, но думал о своем. В моем мозгу переворачивались «тонны словесной руды» (как измельченный щебень в бетономешалке): я подыскивал рифмы к слову «зори». Они одна за другой являлись: «Корабли уходят в море…»
— Замечательная рифма! — вырвалось у меня вслух. Вслед за этой рифмой приходила другая: «Вьются чайки на просторе…» Но эту рифму и весь стих я осудил, и тоже вслух: — Гм, как это чайки могут виться? Канаты они, что ли? — В конце концов у меня родилось примерно следующее:
Ну, конечно же, я не мог дальше слушать рассуждения отца. Черт с ними, со всеми этими разными Нью-Йорками, где живут эти самые — как их? — шельмы миллионерши! Правильно, отец: всякий, кто не уважает людей, ищет друзей среди скотов. Конечно, пережитки капитализма есть еще и в нашей жизни. Но не будем говорить об этом. Вот послушай меня…