Когда на следующее утро мы вылетаем в Америку, Том склоняет голову мне на плечо и спит в кресле весь полет. Мой отец, которому по счастливой случайности нашлось место в нашем самолете, несколько часов подряд пьет виски. Я закрываю глаза, надеваю наушники и прижимаюсь щекой к затылку Тома, сделав вид, что тоже сплю. Не в моих силах видеть, как отец напивается.
В аэропорту меня, Тома и папу забирает машина — сразу в клинику в Сан-Франциско. Всю поездку отец нервно разговаривает по телефону: про провальный альбом, про отмену тура, про состояние Тома, про суд. Кто-то по ту сторону телефона очень недоволен тем, что происходит с группой. Отец до последнего всех защищает: эта группа и эта работа — то, на что он положил всю свою жизнь, и не один Том здесь теряет нечто важное. Но я знаю, что отец будет бороться до конца, несмотря ни на что, — в этом мы с ним похожи.
По приезде в клинику Том подписывает согласие на психиатрическое лечение, чтобы лечь в стационар. Отец просит врачей как можно скорее поставить его на ноги. Я так надеюсь, что Тому это поможет и не сделает хуже. Он не хотел в психушку и, если бы не был под таблетками, никогда добровольно там не остался.
Я не хочу ехать в пустую квартиру, а потому прошу у отца разрешение пожить у него. Он дает мне ключи и довозит до своего дома в Сан-Франциско, а сам отправляется в офис лейбла.
Через две недели Тому начинают отменять успокоительные, и отец назначает нам встречу с адвокатами прямо в больнице. Посещения в этой клинике свободные, можно прогуляться во дворе или посидеть в специально отведенной комнате. Мы располагаемся на улице на двух диванчиках. Я сажусь как можно ближе к Тому, и он прижимает меня к себе. Наконец-то ему лучше. В какой-то момент мне казалось, что он навсегда останется овощем, и это пугало до чертиков.
До этого момента никто не обсуждал с Томом дело, так что адвокат полностью обрисовывает ему ситуацию. Из его слов я понимаю, что отмазаться у нас не получится — причастность Тома доказали напрямую. Мою — нет, так что я просто должна буду рассказать, из-за чего разбила Скиффу голову.
— Том, послушай, — вздыхает отец, и по его глазам я вижу, что он уже успел выпить сегодня. — Во всей этой ситуации у нас пока только один выход, но он тебе не понравится.
Том нервно гладит меня по плечу. Папа продолжает:
— Мы должны приобщить к делу медицинское заключение о твоей болезни.
— Что, прости? — переспрашивает Том.
— Твое заболевание будет твоим оправданием.
— Нет, Билл, — Том мотает головой. — Нет, ни в коем случае. Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал.
В беседу включается адвокат:
— Мистер Митчелл, к сожалению, это наш единственный вариант. В ином случае — нет других оправданий, почему вы так поступили.
Вздохнув, Том убирает от меня руку и трет лицо.
— Нет, что угодно, но не это. Моя болезнь — очень личное дело. Никто не должен о ней знать. — Он мотает головой. — Тогда… черт, я готов был убить его тогда за то, что он хотел сделать, что посмел тронуть ее… — Том кивает в мою сторону и обращается к папе: — Я даже не знаю, как остановился. Билл, ты должен меня понять!
Отец кивает.
— Да, Том. Понимаю.
Адвокат говорит:
— Безусловно, понять вас можно. Но в тот момент Стив уже был травмирован, получается, что это не самозащита, а причинение тяжкого вреда его здоровью. Вас в любом случае признают виновным, что бы вы не говорили.
— Должны же быть другие варианты! — взмахивает руками Том.
— Мистер Митчелл, вам могут дать тюремный срок, — вздыхает адвокат.
— Что?
— Поскольку вы уже были судимы… за автомобильную аварию в пьяном состоянии, вас признают человеком, повторно совершившим преступление.
Том сжимает зубы, и я вижу в его глазах промелькнувший страх. Хорошо помню эту аварию. Тогда его лишили водительских прав на пять лет и выписали огромный штраф.
— Ладно, — с трудом выдавливает он, — дальше.
Я кладу руку ему на плечо, успокаивающе поглаживая. Адвокат объясняет: мы предоставим сведения о заболевании, Том скажет, что в тот момент был не в себе. Никаким образом, конечно, не сможем доказать, что это, действительно, было так, но, вероятно, послужит смягчающим обстоятельством. У нас будет суд присяжных — остается только верить в то, что на них это подействует.
Отец и адвокат уходят, а я остаюсь, чтобы еще немного побыть с Томом. Обняв его за шею, тихо говорю:
— Как ты мог так запустить себя, Том?