Конечно, правда была в том, что он не виноват. Точнее, виноват, но лишь отчасти, и суд это признал. Но люди решили иначе: Том — насильник и тиран, а все вокруг него — несчастные жертвы.
Несмотря на то, что Тома обвинили во всех грехах, меня люди ненавидели еще сильнее. По их мнению, я покрывала преступника. Мной воспользовались, меня насиловали, но я не нашла в себе силы для того, чтобы признать это, и присоединилась к агрессору. Неожиданно я тоже оказалась виновата во всем, что со мной якобы сделал Том.
Больше несправедливости в отношении наказания людей возмущала моя позиция. Только вот все, что думали обо мне, было ложью. Они сами все нафантазировали, потом сделали выводы, так и не услышав, о чем говорю я.
Мы выиграли битву, но проиграли войну, поэтому не знали, что будет дальше с нашей жизнью. И если для меня это был лишь риторический вопрос, Тома он касался напрямую. Ты не можешь строить публичную карьеру, когда у тебя репутация преступника и все кругом ненавидят.
Еще я чувствовала вину. Из-за наших с Томом глупых действий под удар попали сотни людей: начиная от моего отца и участников «Нитл Граспер», заканчивая простыми менеджерами и концертными звукорежиссерами.
Несмотря на все старания, деятельность группы пришлось остановить. Огромная машина, которая должна была бесперебойно работать и приносить деньги, остановилась. Она больше никому не была нужна.
Я видела грусть в глазах Тома, но каждый раз, когда он замечал, что я смотрю, делал вид, что с ним ничего не происходит. Несколько раз в неделю он ходил на занятия и на исправительные работы, где нужно было мыть туалеты и собирать мусор по улицам. Периодически его фотографировали, и я видела в интернете снимки Тома с мусором. Ничего более унизительного я не могла себе представить.
Отец пытался что-то сделать, согласовать опровержения, назначить интервью, но никто не хотел с ним работать — все боялись за свою репутацию. От этих тщетных попыток он все больше погружался в тоску и чаще прикладывался к бутылке.
Я не хотела падать в эту депрессивную яму все глубже и глубже, а потому предложила Тому сыграть свадьбу и уехать. Я подумала, что будет отлично сменить обстановку и на какое-то время оказаться там, где нас никто не знает, например, во Французском Провансе или на юге Италии. Том согласился.
Мы решили послать Америку к чертовой матери и уехать так далеко, как только сможем.
За неделю до конца реабилитации Тома его музыкальный лейбл назначает встречу с моим отцом и «Нитл Граспер». Я чувствую какой-то подвох, и по лицу Тома вижу, что он тоже неспокоен. Напросившись с ним, я жду всех в коридоре, потому что на переговоры меня не пускают. Расхаживая уже час перед дверью, я вдруг слышу из помещения крики.
Насторожившись, подхожу ближе и прикладываю ухо к двери, пытаясь понять, что происходит. Кричит папа, и я пугаюсь той злости, что чувствуется в его голосе. Я не могу расслышать, о чем идет речь, долетают только обрывки фраз: «… незаконно!», «…не можете!», «…вы не в праве!»
Слышу Тома, Марка, чьи-то неизвестные голоса. Накал беседы становится все сильнее и сильнее, и я уже думаю ворваться в кабинет и остановить неожиданным появлением эти крики, но вдруг дверь открывается, и я спотыкаюсь, оказавшись без опоры.
Первым появляется отец.
— Ублюдки, — шипит он, разворачиваясь лицом к кабинету. — После всего, что я сделал для вас, вы поступаете так!
Он срывается по коридору вперед, а я в замешательстве смотрю ему вслед.
— Пап? — кричу, но он лишь отмахивается: «Не сейчас, Белинда!»
Сглотнув, я смотрю внутрь комнаты. Люди со стороны лейбла собирают бумаги со стола и по очереди уходят. Участники «Нитл Граспер» молча, выходят следом, Том остается последним. Поравнявшись со мной, он разворачивается спиной к стене и опирается о нее, запустив руки в волосы.
— Что произошло? — спрашиваю, заглянув в глаза.
Он грустно говорит:
— С нами разорвали контракт. А твоего отца уволили.
Его слова, словно тяжелая болезненная пощечина, после которой сложно удержаться на ногах. Я прислоняю руку к кольнувшему сердцу и сжимаю футболку.
— Черт, не может быть…
Том пожимает плечами, показывая, что сам не понимает, как это возможно. Его лицо медленно краснеет, глаза наливаются кровью, и выглядит он так, будто изо всех старается сдержать эмоции. Коснувшись его плеча, тихо говорю: