— Поздравляю вас, — улыбается она, глядя то на меня, то на Тома.
Он же приобнимает меня за плечи, первый раз демонстрируя наш новый статус перед своими родственниками. Мне от этого неловко, не уверена, что на самом деле они относятся к нашему союзу хорошо.
Мы проходим на кухню, и Анна приглашает за стол. Когда все рассаживаются, Олли спрашивает:
— Белинда, ты ведь ешь мясо?
— Да, — пожимаю плечами.
— Том никогда не ел мясо, — поясняет она, и я понимаю, к чему был вопрос.
Она показывает, какие блюда на столе мясные, а какие нет.
— Я стала есть меньше мяса, когда начала жить с Томом, — говорю я. — Его воротит даже от запаха, поэтому тяжело протащить что-то мясное на общую кухню.
Анна смеется, а Олли причитает:
— Когда он был маленький, я заставляла Тома его есть, думая, что отказ — это детская прихоть. А он распихивал куски по карманам, и потом я находила эти ошметки в стиральной машине.
Я хихикаю, а Том говорит:
— Стоило один раз наблевать на стол, чтобы никто больше не пытался накормить меня им.
Скорчившись, Анна почти стонет:
— Зря ты об этом напомнил.
Через секунду меня прорывает на смех, а затем и всех остальных.
Ужин проходит спокойно и уютно. Я чувствую тепло от этих людей и странное осознание, что теперь мы семья. А еще укол боли от того, что здесь не хватает одного человека.
Мой отец должен был быть здесь, стать частью этой семьи, но… но его нет и никогда больше не будет.
После ужина Том и его мама куда-то пропадают, а я хожу по гостиной, разглядывая фотографии на полках. На одном снимке — довольно старом, явно сделанном еще на пленочный фотоаппарат — вся семья Митчеллов: маленький Том, подросток Анна, мама и папа. Кажется, до этого я никогда не видела его фото. Они с Томом оказываются довольно похожи.
С тяжелым вздохом ко мне сзади подходит Анна и кладет руку на плечо.
— Понимаю, о чем ты думаешь.
Я грустно усмехаюсь.
— Мне очень жаль, — Анна прижимает меня к своему боку. — Знаю, как это больно.
Я несколько раз киваю, кусая губы и все еще не справляясь со слезами, когда разговор касается отца.
— Я в порядке, — медленно говорю. — Просто… тяжело терять самого близкого человека. Пока не знаю, как буду справляться без него.
— Мы всегда рядом и поможем. Ты теперь наша семья.
Том и Анна видят своего отца только на фотографиях. Больно думать о том, что и я теперь буду видеть папу только на снимках.
— Белинда? — слышится издали, я разворачиваюсь и вижу Тома. — Что вы делаете?
Подойдя, он понимает, что мы разглядываем снимок и хмурится.
— Не время грустить, — говорит, пытаясь приободрить, и перетягивает меня из рук Анны в свои. — Нас ждет гараж.
— Гараж? — хмурюсь я, а Анна посмеивается. Том продолжает:
— Да, гараж с кучей моих вещей. Нужно разобрать и подумать, что может понадобиться в новой жизни.
— Так вот зачем ты меня взял? Помочь тебе разобрать гараж.
Том подмигивает и тянет меня в сторону улицы. Оказавшись в гараже, я понимаю, что в нем нет машины — только хлам. Перспектива копаться в нем не кажется приятной, но я все же принимаюсь за дело.
В первую очередь, Том вытаскивает откуда-то свою первую гитару. Освободив ее от чехла, разглядывает, и я вместе с ним. Это самый обычный Fender Telecaster, но весь обклеенный стикерами. Забавно смотреть на это и представлять, как маленький Том старательно украшал картинками свою гитару.
Ее мы решаем обязательно взять. Остальное, что попадается под руку — одежда, журналы, диски, — однозначно лишнее в новой жизни, но зато позволяет понять интересы Тома из прошлого: черно-розовая футболка в полоску, альбом Green Day и пачка журналов Rolling Stone, датированных концом нулевых. Все это складывает представление о его молодости. Думать о ней приятно.
Потянувшись к пыльной коробке на полке, я достаю ее и открываю, видя стопку полароидов. Листаю их: Том с Мартой, Том с Анной, Том и «Нитл Граспер», Том и мой отец.
— Эй, — окликаю его, копающегося в хламе.
Когда он разворачивается, протягиваю снимок. Том замирает над ним, разглядывая.
— Почему смотреть в прошлое так больно? — спрашиваю, почувствовав, как саднит в горле.
Не поднимая взгляд от фотографии, Том говорит:
— Потому что оно больше никогда не повторится.
Я чувствую, как в уголках глаз собираются слезы.
Никогда не повторится.
Не будет больше ни моего отца, ни «Нитл Граспер», ни нашей прошлой жизни. Этого больше никогда не будет, но я также никогда не смогу это отпустить.