Глянув на меня сверху вниз, Том вдруг говорит:
— Прости. Это все из-за меня.
— Что? — Я поднимаю на него голову. Том снова извиняется, и я ничего уже не понимаю.
— Я попросил мне помочь и обещал защитить. Но от давления я не могу тебя уберечь. Это то, с чем сталкивается каждый, кто выходит в общественное поле. Мы все через это прошли, но тебе особенно сложно, я понимаю и чувствую себя виноватым. Я знал, что так будет. И все равно уговорил пойти на это.
Я смотрю себе под ноги. Улицы вымощены темной крупной плиткой. Здания — из красного, черного и коричневого кирпича, с решетчатыми фасадами и уличными лестницами. Слова Тома эхом звучат в голове. Знал, но уговорил.
— По крайней мере, ты говоришь честно, — подмечаю я. — В конце концов, я сама согласилась. И знаешь, Том… — я бросаю на него мимолетный взгляд. — Тебя тоже травят. Я видела. Тебе тоже непросто.
Его губы искривляются то ли в отвращении, то ли в пренебрежении.
— Знаешь, очень легко поверить в чужие слова о себе, — задумчиво говорит он. — Поверить, что ты плохой. Весь мир под это заточен — ткнуть носом в то, что ты плох. Сломать волю и сравнять с массой.
Мы медленно продвигаемся по улице до небольшого парка и заходим в него.
— Но суть в том, чтобы выстоять и продолжать гнуть свою линию. Ты не обязана выслушивать мнение каждого. Я научился этого не делать.
— Ты сильнее, чем я. Всегда таким был.
Том мягко усмехается. Его рука проскальзывает вдоль моей спины и ложится на плечо. В парке теплое освещение, и, кроме нас, никого нет.
— Помнишь, я однажды сказал, что мы слишком похожи?
Кивнув, я смотрю на него.
— Я — скала, — отвечает Том. — А чужое мнение — волны. Они разбиваются о меня, но мне плевать. Я как стоял, так и буду стоять.
Мы идем по аккуратным дорожкам парка, оставляя за спиной лавочки и фонари. Вдруг становится очень спокойно. Я чувствую поддержку. Знаю, что он проходил через это, и я не одна. И, в конце концов, я тоже — скала.
Мы пересекаем парк и выходим с противоположной стороны. На этой улице заведения намного проще, чем там, где мы были изначально. Кругом потрепанные вывески, навесы и облупившаяся штукатурка зданий. Увидев бар-закусочную, Том предлагает зайти. Пройдя внутрь, мы занимаем дальний столик в углу и подзываем официантку в чепчике и фартуке с рюшами. Диваны здесь ярко-красные, столы деревянные, а стены выложены белым кафелем. Атмосфера шестидесятых в классическом американском кафе.
Мы заказываем картошку и газировку. Оставаясь с Томом наедине, ко мне снова возвращается неловкость.
Черт возьми, как же искусно мы делаем вид, что ничего не произошло. Но я так не могу, а потому начинаю:
— Том, я хотела сказать… — и опускаю взгляд.
— Да?
— Не думаю, что нам стоило… тогда после концерта… Не знаю, что на меня нашло. Секс без обязательств не для меня.
Том молчит.
— Мы не должны были этого делать, — добавляю я.
— Почему ты так думаешь? — спрашивает он. — Мы ведь оба хотели этого, оба получили удовольствие. Так почему нет? Я имею в виду, ты не должна себя винить.
— Я не виню, просто… — Я качаю головой. — Поняла, что секс для меня очень важен. Это намного больше, чем просто вставить и кончить. А ты не будешь со мной встречаться, чтобы оправдывать мои ожидания.
Том поджимает губы.
— Ты права. Не буду.
Я сжимаю челюсти, осознав, что если и чувствую боль от его слов, то совсем чуть-чуть. Я давно смирилась с таким порядком вещей.
— Но, кажется, я снова начинаю в тебя влюбляться, — почти шепотом говорит он.
Меня словно пронзают стрелой насквозь. Я не дышу. В ушах звенит, а сердце резко болезненно сжимается.
— Что… что ты сказал?
Мы смотрим друг на друга, не в силах произнести ни звука. У Тома пересохли губы. Приходит официантка и расставляет по столу еду. Когда мы снова остаемся одни, Том прочищает горло.
— Белинда, как ты думаешь, можно ли насильно разлюбить человека? Сделать это, когда не хочешь?
— Не знаю. Вряд ли…
— Я пытался разлюбить тебя.
К лицу приливает кровь, в горло словно воткнули иголки.
— Я пытался разлюбить тебя и стереть из своей памяти.
— Ты поэтому не навещал меня? Пытался стереть?
Том кивает.
— В рехабе ты должна была справиться со всем сама. Если бы я появился, то мы бы снова оказались в бесконечном круге, где я тебя спасаю. Ничего бы не вышло.
Опустив руки под стол, я сжимаю кулаки.
— Звучит как полный бред, — выдавливаю я с трудом.