Войдя в церковь, Керри-Энн спускалась по короткой лестнице в подвал, в комнату с низким потолком, пол в которой был выстлан потертым зелено-коричневым линолеумом, а над головой трещали лампы дневного света. Здесь, на раскладном металлическом стуле, она проводила час или чуть больше в обществе нескольких десятков людей, потягивающих дрянной кофе и выслушивающих истории, которые рассказывали им незнакомцы.
Истории эти, впрочем, разнились только в деталях. Здесь была молодая мамаша, которая, накачавшись амфетаминами, выехала задним ходом на улицу и едва не задавила своего четырехлетнего сына, оставив его калекой на всю жизнь. А отставной пилот пассажирского авиалайнера променял на кокаин все — жену, детей, работу, сбережения, — пока в один прекрасный день не обнаружил, что у него не осталось ничего, кроме старенького «рейндж-ровера». Бывшая королева красоты пошла по стопам матери Керри-Энн: ее дети были переданы на попечение государства, когда ее упекли в тюрьму за торговлю наркотиками. Здесь собирались люди, на первый взгляд, очень разные, которых тем не менее соединяла незримая, но крепкая цепь — все они побывали на темной стороне жизни и сумели вернуться обратно.
В свои первые недели воздержания Керри-Энн старалась держаться в тени. Ей не хотелось рассказывать о себе перед собравшимися, но со временем она обнаружила, что исповедь дается ей все легче. Эти люди, при всей их внешней непохожести, стали для нее, в некотором роде, семьей, кланом. Она могла рассказать им то, чего никогда не рассказала бы никому другому, зная, что увидит лишь их понимающие кивки, а не осуждающие взгляды. В этой комнате она не боялась ни испытать стыд, ни натолкнуться на жалость. Здесь сочувствие приберегали для тех, кто сидел раньше на стульях, которые сейчас оставались пустыми.
Вечером следующего после судебного заседания дня, болезненные воспоминания о котором отчасти сгладил Олли, Керри-Энн встала и заняла свое место на подиуме перед группой из сорока с чем-то человек. Откашлявшись, она заговорила.
— Привет, меня зовут Керри-Энн. Я — наркоманка…
В сотый раз излагая свою историю, она вдруг поняла, что еще одна потерянная ею частичка себя вернулась на место. Не имело значения, как часто она выступала на таких вот собраниях. Всякий раз здесь появлялись новые люди, которые еще не слышали ее историю, и в их печальных и понимающих взглядах, равно как и в мудрости старожилов, она черпала так необходимые ей силы. «Ты не одна, — говорили эти глаза. — Мы с тобой». Родители, мужья, жены, братья, сестры — все те, кто стал чужим своим родным и близким из-за собственной страшной, пагубной привязанности. Иногда им удавалось воссоединиться со своими любимыми, иногда — нет. Но лозунг всегда оставался неизменным: «Никогда не бывает слишком поздно. Верь и сражайся».
На этот раз, когда она обвела взглядом разношерстную компанию, собравшуюся в комнате, ее вдруг охватило чувство, очень похожее на любовь. Здесь была самоуверенная и дерзкая рыжая Сью, которая не употребляла наркотики вот уже двадцать лет и которая считалась неофициальной хозяйкой этих собраний. Большой Эд в своей усеянной заклепками кожаной жилетке, с татуировками, покрывающими чуть ли не каждый дюйм его огромной туши весом в двести восемьдесят фунтов. Девон, бывшая администратор, способная одновременно рассмешить вас до колик и довести до слез своими рассказами о том, как пыталась выжить в корпоративном мире, совмещая работу с приемом наркотиков. Маленький, с лицом, похожим на свиной пятачок, Коротышка, потерявший во Вьетнаме ногу, но отнюдь не чувство юмора. А рассказанная спонсором Керри-Энн, Луизой, «футбольной мамашей» троих молодых отпрысков, история ее позора, когда заначка вывалилась у нее из сумочки прямо на родительском собрании на глазах у остальных мамочек, неизменно вызывала сдержанный смех и сочувственные восклицания.
Сегодня у них появился новичок. Она не могла разглядеть его лицо — он сидел в заднем ряду, спрятавшись за колонной, и ей видны были только его длинные ноги в некогда голубых джинсах, застиранных до снежной белизны, и ковбойских сапогах. И только когда собрание закончилось и все разбились на небольшие группы и, болтая, потянулись к выходу, он встал и подошел к ней.