Вздрогнули. Кислятина. Шампанское не просто сухое, его еще потом уксусом разбавили. Когда успели? Пробку лакей при них в высоченный, картинами украшенный, в потолок запустил. Нужно наладить в Крыму производство полусладкого шампанского. Фурор произведет.
– Хочу… Знаете, Петр… Ик… Кисти… ик. Хочу книгу, как про Робинзона английского… ик… написать.
Эх, не получится разговора, два фужера шампанского да на старые дрожжи. Пора срочно просьбу озвучить, а то в потом с пьяным в стельку не договориться.
– Я, знаете, зачем к вам зашел, Петр Васильевич? Говорят, у вашего семейства завод железоделательный есть, где-то тут недалеко. Хотелось посмотреть, как железо выделывают. – Чуть не сказал «выплавляют». Плавить сталь еще не научились толком. Температуры не хватает. Даже, вот, скоро пудлингование изобретут, но и там только до тестообразного состояния смогут железо довести. Когда раньше фильмы исторические смотрел Брехт, то всегда поражался, когда показывают, как мечи в форму заливают, а потом проковывают. Какие мечи? Даже в начале девятнадцатого века, когда мечи уже никому не нужны, получить сталь, которую можно залить в форму, нужно ну очень постараться.
– Завод? А, так это вам к жене моей, Прасковье Ивановне. Это матери ее завод, в местечке Рай… вола.
– Рай? Где это? – Петр специально карту от англичанина доставшуюся принялся вытаскивать.
– Райвола, – послышался голосок нежный из-за уха.
Брехт обернулся. В черном строгом, закрывающем горло, платье бархатном позади стояла высокая красивая молодая женщина. Траур, что ли?
– У вас траур? Позвольте высказать соболезнование.
– А, это? – залилась колокольчиками женщина. – Это я репетирую роль Офелии. Смотрю, некому нас представить, – указала подбородком Брехту за спину.
Петр Христианович встал, посмотрел на заснувшего банкира бывшего и щелкнул каблуками:
– Петр Христианович фон Витгенштейн-Дербентский. Хан Дербентского ханства. И самодур страшный. Деспот восточный.
– Я слышала о вас, князь. Меня зовут Прасковья Ивановна, урожденная графиня Салтыкова. Железоделательный завод находится в селении Райвола. Он в собственности моей матери Дарьи Петровны. А что там вас заинтересовало, князь? Оружия завод не производит. Весь металл продается в Англию.
– Хочу посмотреть, как производится железо. Небольшую фабрику хочу открыть по… переработке железа. Кузнечное производство. Хотелось бы посмотреть вживую, как это делается.
– А поехали! При одном условии, вы для меня стихотворение напишете, не хуже, чем ваше «Я помню чудное мгновение». Весь Петербург его друг у друга переписывает. Божественная вещь.
Не хуже?! А что такие есть?
– Для чего вам, Прасковья Ивановна?
– Люблю я в домашних представлениях участвовать. По моей просьбе Карамзин Николай Михайлович сочинил водевиль «Только для Марфина». Это имение наше под Москвой, там у нас тоже театр свой был.
– Я не Карамзин, конечно. Куда мне. Солдафон и деспот… Прасковья Ивановна, а басня не подойдет? Вы ее сможете с выражением, в лицах, прочесть публике.
– Ура! Здорово! Обязательно басню, Петр Христианович! Подождите меня, я быстро соберусь. Погода наладилась. В удовольствие будет прокатиться.
Чего одного Пушкина грабить, и по Крылову нужно пройтись. Не для себя же. Для дела.
Глава 22
Событие пятьдесят восьмое
До научной революции большинство человеческих культур не знали культа прогресса. Золотой век они помещали в прошлом.
Прасковья Ивановна – странная тетка. В экипаже сначала чирикала про свои спектакли и хвасталась, что даже на сцене Эрмитажного театра выступала, а потом вдруг замолчала и через секунду уже похрапывала, в прямом смысле этого слова. Не как шоферюга пьяный, но вполне ощутимо, с присвистом. Не в этом странность. Она сказала Брехту, что ехать до завода в этой Райволе не далеко. А они ехали уже часа два, и конца этому путешествию видно не было. Ехали среди леса. Если примерно со скоростью десять-пятнадцать километров в час четверка лошадей мчит, то уже чуть не тридцать километров отмахали.
Деревня с заводом на берегу реки показалась неожиданно, только по лесу ехали и вдруг бах – и все в черном дыму, звоне молотов и уханье паровика.
– О, я же говорила, что близко тут, уже и доехали, – пробудилась Мятлева.
Ну, теперь понятно, если всю дорогу спать, то и правда – быстро и близко.
Н-да, это не современный завод с высокими цехами и огромными окнами. Это песец, если одним словом. Землянка большая. Над землей только несколько рядов кирпича, а потом сразу крыша. Сейчас почти все здания такие. Так и стен почти нет, все под самую крышу, за редкими перерывами засыпано шлаком. Утеплились. Отапливать кроме дров нечем, а они дороги. В дальнем углу завода дымили две домницы. Именно не домны, а домницы. Руда болотная и железо получали прямым способом, без выработки чугуна. А что, хорошо – ни мартены не нужны, ни пудлингование даже. Железо, правда, низкосортное получается, все шлаками засорено. Именно этим, то есть удалением шлака из криц, и занималась английская паровая машина, присобаченная сложной ременной передачей к молоту.