Я подошла к нему и обняла за плечо, но он мягко отстранил меня.
— Но ты же сам дал мне полную свободу. И сказал, что я могу делать так, как мне захочется. Вот я и подумала…
— Зачем оно там оказалось? — Я не понимала, говорил он со мной или с картиной. Он выглядел очень странно.
— Марк… — Я снова попыталась его обнять. — Ты же сказал, что оставишь картину себе и что тебе всё равно, что я сделаю с ее руками. А я подумала, что тебе будет приятно, если на ней будет что-то от меня. И я…
— Кольцо, — сказал он. — Значит, кольцо…
— Ну, да… Я надела ей на палец мое любимое кольцо. Тебе не нравится?
Я попыталась повернуть к себе его лицо, но он опять мягко убрал мои руки.
— Понятно, — сказал он. — Значит, кольцо. Всё-таки кольцо…
— Марк! Перестань, ты меня пугаешь. Если тебе не нравится, то я переделаю. Посмотри на меня!
Но он не отрывал взгляда от картины и повторил еще несколько раз:
— Кольцо… Кольцо вернулось.
Я чувствовала себя очень странно, и мне стало холодно, потому что платье осталось на лестнице. Я притянула к себе его лицо и стала целовать. Он сначала не отвечал на мои поцелуи и продолжал, не отрываясь, смотреть на картину, но потом всё-таки обнял меня и поцеловал в ответ, но, правда, уже как-то не так.
— Прости меня, — выдохнула я, не отрываясь от его мягких губ. — Если оно тебе не нравится, то я немедленно нарисую ей букет ландышей. Или кошку. Хочешь, у нее на коленях будет кошка?
Но он ничего не отвечал, он схватил меня и отнес на маленький диван, о котором я мечтала только что на лестнице. Он целовал меня жадно и как-то резко, короткими поцелуями, я пыталась заглянуть ему в глаза, но он не смотрел на меня, а на лбу у него была какая-то болезненная складка. В конце концов я закрыла глаза и позволила ему делать всё, что он хочет. Оказалось, что не только я так долго ждала этого момента. От былой холодности Марка не осталось и следа, он вдруг набросился на меня с такой страстью, с такой жадностью, в нем оказалось столько силы, столько мужского, столько звериного. Он сжимал меня, хватал и царапал, он причинял мне боль, но мне даже хотелось этого, мне хотелось как можно больше его, этой любви, этой лихорадки. Одной рукой он схватил меня за шею, целовал мне висок, глаза, подбородок, я испугалась, что сейчас он меня укусит, он сжимал мне шею всё сильнее, и тут я услышала, что он что-то шепчет.
— Что? — выдохнула я. — Что ты сказал?
Но разобрать его слова было невозможно, а его рука давила мне на шею так сильно, что я вцепилась в нее и попыталась убрать, но вдруг он схватил обе мои руки и крепко стиснул их у меня над головой. Навалившись на меня всем весом, другой рукой он продолжал сжимать мою шею.
— Всё вернулось, — сказал он. — Вот что случилось. Всё вернулось!
Мне стало по-настоящему больно, и было трудно дышать. Я испугалась.
— Марк, — едва выдохнула я. — Пожалуйста. Перестань. Мне больно.
Но он сдавил меня еще сильнее и приблизился к моему лицу вплотную, так, что смотрел мне прямо в глаза близко-близко.
— Всё вернулось! — повторял он, как будто в наваждении. — Ты не понимаешь! Всё вернулось!
— Мне больно, — просипела я.
Я уже ничего не видела, потому что от ужаса и отчаяния у меня покатились слезы. Он приподнялся на руке, опираясь на мою шею, и крикнул:
— Она победила!
— Марк, — умоляла я, почти задыхаясь, но он не слышал меня.
А потом он меня ударил. Резко и больно. То, что мне было больно, я поняла не сразу, потому что эта боль сначала ослепила меня. Так сильно, что я ничего не видела и почти перестала дышать, а удары следовали один за другим. Ломали меня и крушили мой мир. Я пыталась вырваться, колотила ногами, но это только злило его. Через некоторое время он всё-таки выпустил мои руки, и я попыталась вывернуться, но он был намного сильнее меня, и всё было бесполезно. Я кричала и старалась хоть как-то защитить лицо. Я кричала его имя, я просила перестать, кричала, что мне больно, но он как будто ничего не слышал, как будто это был совсем не он. Нежный, заботливый, проницательный, понимающий Марк избивал меня, как хладнокровный убийца. Я не понимала, где я, не могла разобрать, где потолок, а где пол, и почему на меня вдруг стали бросаться стены, он швырял меня, он громил мастерскую. В какой-то момент я быстро забралась под широкий низкий стол, и это дало мне несколько секунд. И тут, не знаю почему, я вдруг крикнула:
— Ты же человек!
И всё прекратилось.
Он как будто забыл про меня, подошел к картине и застыл перед ней. Я вытирала кровь и лихорадочно соображала, как мне дотянуться до ведерка с инструментами, которое стояло в двух шагах от стола. Там была острая стамеска, которая сейчас могла спасти мне жизнь. Успеть размахнуться, вонзить в шею… Я вытянула дрожащую руку и почти дотянулась до ведерка, но тут поняла, что не смогу его ударить. И эта мысль парализовала меня. Мой инстинкт самосохранения оказался слабее любви?