Господин Лунц заставил себя прогнать тяжелые мысли и думать только о хорошем. Сказочная страна с добрым волшебником и влюбленной в него нимфой снова замаячила на горизонте, пока довольно зыбко, но уже ощутимо. Отношения с нимфой переживали не самый лучший период, поскольку покупку квартиры пришлось отложить на неопределенный срок, что сильно сказывалось на настроении нимфы и даже на ее самочувствии. Она всё чаще отказывала господину Лунцу во встречах, не говоря уже о близости, ссылаясь на мучительные приступы самых разных недугов необъяснимого происхождения.
Разумеется, как только господин Лунц обсудил сроки с копировальщицей, он тут же поставил в известность Шклярского. Однако вместо того, чтобы оставить Лунца в покое и спокойно дожидаться обещанного, Шклярский не унимался ни на день. Каждое утро начиналось с его звонка. Не брать трубку Лунц не мог, так как боялся, что Шклярский тут же начнет ему вредить.
— Привет, Лунц, — раздавалось в телефоне, и лысина господина Лунца мгновенно покрывалась бусинами пота. — Как поживаешь? Всё тянешь, Лунц, всё тянешь. Испытываешь мое терпение? Думаешь, оно резиновое, Лунц? Нет, оно не резиновое. Думаешь, я железный? А я не железный. А вот, кстати, из чего сделана кровать у тебя на даче, не подскажешь?
Несчастный господин Лунц мчался к двери кабинета, закрывал ее как можно плотнее, зажимал рукой трубку и ввязывался в бессмысленную дискуссию, хотя буквально пять минут назад категорически велел себе не делать этого.
— Как ты оказался у меня на даче? Оставь меня в покое, Шклярский, мы же договорились, ты всё получишь, но не раньше пятнадцатого числа — раньше это невозможно!
— На даче у тебя я оказался очень просто, — невозмутимо продолжал бывший директор музея изящных искусств. — Что прикажешь делать, если ты тянешь время, а мне абсолютно нечем себя занять? Я же не могу сутками просиживать в этой мерзкой гостинице на далекой окраине. А поселиться в приличном месте у меня нет возможности, я тут, знаешь ли, не совсем легально, более того — я здесь вынужденно. Я бы даже сказал, волею судеб. И всё потому, что некоторые люди хватают без спросу то…
— Я уже сто раз это слышал! Мы же договорились, ты всё получишь! Можешь ты дать мне спокойно вздохнуть? Я не могу работать!
— Так вот, о даче. Чтобы как-то занять себя, я решил съездить за город. И совершенно случайно оказался у твоей дачки. Солидная дачка, ничего не скажешь. И очень прилежный садовник. Только очень глупый. Так что попасть в твою обитель — дело пустяшное. Я сказал, что я сосед, и мне надо проверить дымоход. Мог бы сказать, что я зубная фея, — он бы всё равно меня впустил. Вообще, Лунц, я не советую тебе нанимать мигрантов, они же двух слов связать не могут.
— Это вторжение! Это же частная собственность! Я могу на тебя заявить!
— А заяви, Лунц, и правда, чего уж. Тем более что по официальным данным я сейчас нахожусь вообще в другой стране. Непонятно, правда, в какой. А может даже в нескольких. Когда ты уже прекратишь меня недооценивать? Так вот, о кровати, Лунц. Отличный вкус, за тебя можно порадоваться, но вот только до боли знакомое изголовье оказалось у этой кровати. Как думаешь, не стоит ли проверить, не пропало ли чего у нас в депозитарии помимо моих картин?
— Не пропало! — Лунц протер лысину и швырнул платок в кресло. — В депозитарии у нас всё в порядке. Можешь присылать какие угодно проверки, хоть по экспонатам, хоть по документам, всё в порядке! У меня, в отличие от тебя, нет никаких нарушений.
— То есть количество экспонатов точно соответствует количеству документов? А то, что означенное в документах ложе одного из Людовиков оказывается на деле кроватью какой-то тетки с блошиного рынка, просто очень похожей, то это всё ерунда и сопутствующие мелочи, да?
— Отстань от меня, Шклярский, я прошу тебя по-хорошему! Ты меня слышишь?
— Как интересно! — В такие моменты Шклярский радовался, как ребенок, получивший желанную игрушку. Лунц попадался на провокации, а значит, можно было продолжать развлекаться. — Просишь меня по-хорошему? А мог бы по-плохому? Ну-ка, расскажи, на что ты способен?
Так могло продолжаться часами, и заканчивались эти беседы всегда одинаково. Директор музея изящных искусств бросал трубку, отключал телефон и просил Артемиду принести ему сердечных капель. Капли никогда не помогали, и тогда он уходил прогуляться на крышу, в колоннаду среди статуй античных богов, на свежий воздух. Он смотрел сверху на город, старался глубоко дышать и заставлял себя думать, что всё наладится, всё опять будет как раньше, что он поступает правильно. Он пока не знал, как именно, но был уверен, что ему удастся всучить Шклярскому копию, и тогда всё станет на свои места. Он спасет и свою прежнюю жизнь, и свою репутацию, и доброе имя музея, а с ним — и национальное достояние.