— И вы берете пыль с кантов?
— Да. Если не хватает, беру сами канты. С картин, подходящих по времени. Измельчаю в пыль. Никто никогда не смог доказать, что мои работы — подделки. Я лучшая.
— Разумеется, — замахал руками директор музея, немного подумал, замешкался, но потом всё-таки задал каверзный вопрос: — Скажите, а где вы обычно берете канты?
— Там, где я беру их обычно, сейчас мне их брать некогда, — сказала Луговская тоном, абсолютно исключающим все возможности дальнейшей дискуссии. — Благодарю вас, что привезли картину так быстро. Она не сильно пострадает, уверяю вас. Вы сможете забрать ее вместе с копией. В тот срок, который мы оговорили. Я всегда соблюдаю договоренности.
Когда директор музея изящных искусств добрался до ресторана, в котором проходил поминальный обед, присутствующие уже успели проститься с почившим и основательно приложиться к крепким напиткам. Господин Лунц сел на свободное место рядом с одним давним знакомым, известным искусствоведом и критиком, большим любителем сплетен и вследствие этого активным участником самых различных мероприятий светской жизни. Пока Лунц поглощал мясной салат, закусывая его блинчиком с красной икрой, искусствовед в подробностях рассказал ему, как прошла панихида, и успел вкратце охарактеризовать практически всех, сидевших за столом, причем некоторых — в таких подробностях, которые господин Лунц предпочел бы вовсе не знать. Но его собеседника было не остановить, так как он уже успел выпить за помин души усопшего значительно больше положенного в таких случаях.
— Как жаль покойного, — вздохнул Лунц. — Мы встречались с ним буквально на прошлой неделе, и он собирался играть в гольф. И еще рассказывал мне, что едет куда-то путешествовать. И на свой возраст он совершенно не выглядел. Надо же, какая трагическая нелепость.
— Почему же нелепость? — отозвался его собеседник и окинул господина Лунца мутным, но придирчивым взглядом. — С чего ты взял, что непременно нелепость? Как знать, как знать… — добавил он и потянулся за новой тарелкой.
Материализовавшийся из воздуха официант снова наполнил рюмки.
— О чем это ты?
— О том, что нужно заботиться о своей безопасности, когда оставляешь такое лакомое наследство. И когда не так уж много наследников. Бывшая жена, развод с которой только что закончен и которая теперь не может предъявить ни одной претензии. И новая жена, которой без году неделя. А его брат? То еще жулье… Поверь мне, я знаю их всех как облупленных. Между прочим, когда-то с его бывшей…
— Подожди, — остановил Лунц. — То есть ты намекаешь, что его могли…
— И могли, — так воодушевленно кивнул искусствовед, что Лунц испугался, как бы он не ударился лбом о тарелку. — И запросто могли!
— Постой, но ведь вскрытие, экспертиза… Там же инфаркт…
— Послушай, Лунц, ты что, правда такой же древний и отсталый, как картинки у тебя в музее? Сейчас уже чего только не придумали, чтоб ты знал. Пять капель — и шито-крыто, и следов нет.
Искусствовед стал говорить медленнее, и господин Лунц ужасно испугался, что тот сейчас заснет, а ему так и не удастся выяснить самою главного. Поэтому он вцепился в локоть своего соседа, надеясь, что боль его взбодрит, и заманчиво поставил перед ним еще одну рюмку, но при этом крепко удерживал ее рукой, чтобы его визави не успел опрокинуть ее до того, как выдаст заветную информацию.
— Я думаю, это невероятно. Быть такого не может, — нарочно сказал Лунц. — Если где-то такое и придумали, чтобы даже никаких следов, и врачи не могли доказать, то это явно не у нас. Разве что где-нибудь в Америке.
— Какой ты упрямый, Лунц. Как баран. Где та Америка? Да она давно уже в подметки нам дышит. Они там вообще в кризисе! Ты хоть знаешь, что у них там происходит? Да кому она сдалась, эта Америка?!
Разговор явно сворачивал не в ту сторону, но господин Лунц ловко спас ситуацию.
— Ты прав, ты прав, дорогой, — залился он соловьем, зная, что искусствовед особенно падок на лесть. — Разумеется, ты прав. Кто, как не ты, всегда и всё знает.
— Я — знаю! — провозгласил искусствовед.
— Может, ты даже знаешь, у кого достать такие капли? — господин Лунц сам не мог поверить, что всё-таки сказал это вслух.
Искусствовед снова поднял на него мутный взгляд, криво прищурился, долго молчал, глядя Лунцу в переносицу, а потом с размаху хлопнул его по плечу: