На похоронах благодетеля Гонсело Морено рыдал так, как рыдал только в детстве, когда бушевал отец, когда рыдала, призывая бога в свидетели и заступники, мать. не помогало тогда, не помогали слёзы и теперь – благодетель лежал мраморный, навеки неподвижный, принятый в последний дом.
–Прощайте, прощайте, – шептал Гонсело, а Каталина прижималась к его плечу и шептала успокаивающе:
–На всё воля небесная, на всё!
А на утро Гонсело и Каталина отправились дальше: в жизнь, их не знавшую. Гонсело бежал от воспоминаний о своём ничтожестве, а ещё – от утраты, которая ощущалась в оставленной Варгасом одежде, в его разбросанных книгах, в замеревших записях.
Так началась мирная жизнь. Жизнь, о которой Гонсело Морено и не мечтал.
***
Его никто не знал в этом маленьком городе. Никто не мог знать. И доктора были нужны. Дело пошло на лад – Гонсело окунулся в работу, которая по-настоящему его увлекла, и вскоре у них уже был дом с Каталиной. Маленький, двухэтажный дом, который, благодаря стараниям его жены, обрёл настоящий уют, и наполнился ароматом миндального пирога.
Каталина стойко приняла образ жизни мужа. Она не жаловалась на его пациентов и на его занятость, если надо было – вместо помощников (теперь у него уже были помощники!) сама размалывала коренья и даже относила их. Она понимала: её муж спасает людей. Спасает от головной боли, от желудка, от нервного напряжения, от тошноты, от усталости, от сухости в глазах… профилей у Гонсело Морено было много, как это и выходит всегда в маленьком городе. Но Гонсело был доволен и Каталина не жаловалась. И всё было хорошо, пока…
«Я скоро умру. Приезжай домой. Мама».
Он думал – его никто не знает, но его нашли. Нашло прошлое. Нашла мать. Честно говоря, он полагал даже за круговертью жизни, что она – сама избравшая такой путь, уже умерла. Он долго колебался, и всё-таки, не находя ответа, посоветовался с женой:
–Езжай, иначе не будет тебе покоя, – прошелестела Каталина и сжала его руку, выражая бесконечную поддержку.
И он, на свою беду, поехал.
И опоздал. Но это ещё ничего. Он давно уже вырвал из своего сердца всё, что связывало его с домом, и, как доктор, был готов к её смерти.
Но не был готов к тому, что его отец ещё жив. И каким образом жив.
Глядя на застывшее маской желтоватое лицо с отвратительно живыми нервными глазами; на ослабевшее и одряхлевшее тело, которое едва было способно на шевеление руками, Гонсело испытал настоящий ужас и отвращение, которых не испытывал никогда, даже когда в первый раз надрезал уже зазеленевший гнойный нарыв под руководством сеньора Варгаса, а ведь до этого момента он и не думал, что может быть что-то хуже этого.
–Он такой уж два года, – охотно рассказывала соседка их несчастного прошлого – сеньора Бланко, – как упал, так и не поднялся. Уж ваша матушка заливалась слезами, берегла его, выхаживала, а он так и не встал. Да чего встал…не заговорил даже! Говорят, что уж и не встанет, у него эта…палия!
–Плегия, – поправил Гонсело чужим голосом.
Сеньора Бланко пожала плечами – ей было плевать. А у Гонсело рушился мир.
Он смотрел на отвратительного человека, который отравил его жизнь, который свёл в могилу его мать, и не знал как поступить. Ненависть боролась в нём с жалостью, гнев с милосердием, равнодушие с ужасом. И нигде не было выхода. Уехать? Бежать? Бросить? Пойдут слухи. Слухи вредят репутации. Найдут его змеи-шепотки и здесь. А он сам?.. сможет? Сможет уйти?
С другой стороны – что ещё заслужил этот человек, загубивший столько всего хорошего? Не сам ли себя он довел до такого уродства? Не сам ли он добивался и добился такой убогой жизни, которую и жизнь-то не назвать?
Гонсело метался. У него горело что-то в горле, щипало в глазах, а его отец следил и следил за его метаниями отвратительно живыми глазами, выделявшимися на восковом лице.
–Сдаюсь! Сдаюсь! – прошипел Гонсело и с ненавистью взглянул на то, что содержало в себе остатки его памяти об отце: – Сдаюсь. Слышишь?
Он слышал. Он смотрел. Его глаза бегали по комнате, по лицу, по фигуре сына, но прочесть что-либо в них он не мог.
***
В этом и была вторая тайна их дома. Дома почтенного доктора Морено и его жены Каталины, умевшей готовить удивительный миндальный пирог. Тайна того, что в их доме, в котором ежедневно бывали люди, приходили помощники, чтобы готовить лекарства, они жили не вдвоём, а втроём.