Каталина не удивилась, не промолвила и слова. Только деловито подготовила комнату на втором этаже, когда Гонсело сказал:
–Это мой отец. Он будет здесь жить…доживать. Тайно.
Она кивнула. Если тайно – значит, так надо. Если тайно – значит, она никому не скажет. И самое главное – если Гонсело внёс его на руках в дом, значит, старик не может ходить. А это подводит к мысли о том, что ему не стоит спускаться. Вдруг его увидят?
Безропотно Каталина готовила теперь отдельно и супы, каши для старика. Гонсело сказал, что досыта кормить нельзя: будет кровотечение, да и пища должна быть мягче. Каталина покорилась и готовила сама, ничем за лишние хлопоты мужа не упрекнув.
Не упрекнула она его и тогда, когда вошла в комнату (это случалось редко, но тут надо было сказать Гонсело, что его уже дожидаются), и увидела, как Гонсело впихивает деревянную ложку в рот старику:
–Что? не нравится? А жри! Жри! – шипел Гонсело.
Старик заметил Каталину. Не умея больше сказать, он повёл глазами и Гонсело обернулся, с ужасом замечая Каталину.
Он ожидал страха в её глазах, но она только сказала:
–Тебя уже ждут.
А после ухода всех пациентов они говорили. И Гонсело признался ей:
–Сначала я не хотел, но он плюнул в меня кашей. Я не выдержал. Я ударил его. И…
–Тебе понравилось? – тихо спросила Каталина.
Гонсело молчал и это было ответом. Да, ему нравилось. Ему нравилось видеть в отвратительно живых глазах страх. Ему нравилось, что теперь этот человек в его власти. Он был доктором и знал, что это противоречит всему его учению, но он не мог уйти от этого чувства мщения. Он знал и то, что подобное обращение грозит арестом и поруганной репутацией, и если бы Каталина пошла с жалобой, он бы её даже не остановил.
Но она не испугалась, не пошла, не пожаловалась. Она даже не ужаснулась, и только тихо попросила:
–Он уже наказан жизнью, Гонсело. Сильно наказан. И ты не усилишь этого наказания. И ты ничего не сделаешь, чтобы он что-то изменил. Но если ты продолжишь в том же духе, то не сможешь уже жить спокойно. Сколько ему осталось? А сколько тебе? Твоя душа страдает, и его страдает. Но его душе – суд. А твоей ещё до суда небесного придётся с этим жить.
Гонсело вздрагивал. Он знал что она права. Стыдился сам себя, своей слабости.
–Не становись на него похожим, – эту фразу Каталина произнесла уже жёстко, но коснулась его руки мягко.
Долгое боролось в Гонсело. И стыд, и ненависть, и ярость, и что-то ещё едкое и сладко-тошнотворное, но он сжал её руку и обещал:
–Не стану. Но я не могу спокойно дышать, спокойно жить и есть, зная, что он там. Он там живёт, дышит. А ведь сколько горя он принёс?.. и мне, и…
–Твоя мама сама выбрала многое, а ты не выбирал. Но выбирай сейчас, – Каталина не согласилась. – Тебе придётся стать сильнее. Придётся. Иначе – никак.
–Всё закончится тогда, когда он умрёт! – Гонсело понемногу становился прежним. Он никак не мог взять в толк, почему человек, сотворивший такое дурное с его жизнью, до сих пор на эту самую жизнь так влияет? Гонсело мог позволить себе содержать его, мог нанять помощника, и это тоже не ударило бы по его благосостоянию. Но тяжесть лежала на плечах сеньора Морено, вдавливала его в землю вместе с отцом, и он не мог вдохнуть и не мог жить в спокойствии.
Потому отчётливо определил: всё закончится тогда, когда причина его страданий умрёт. Да, он станет сильнее. Да, он послушает Каталину, и не станет его обижать, но он будет ждать его смерти, он будет ждать её как собственного избавленья.
Гонсело стиснул зубы и приготовился жить по-новому. Он сделался сух и равнодушен. Кормил отца, сам усаживал его в ванную раз в три дня, ночами, чтобы никто не знал о том, что такой уважаемый доктор Морено произошёл от такого ничтожного и отвратительного человека. И каждую минуту, каждый раз сталкиваясь взглядом с отцом, он думал лишь одно: «всё наладится, когда тебя не станет».
А отец всё отвратительно живо смотрел. Смотрел на него, на его лицо, узнавал ли? Не узнавал?
«Когда его не станет…» – утешал себя Гонсело, стараясь не думать о том, что в глазах отца проскальзывает какое-то издевательское удовольствие от собственного положения.