– Да скажи всю правду нам, – Крис зажмурилась на мгновение, а потом распахнула глаза, со значением глянула на Бетти и шёпотом сказала: – я, Кристина Оливия Марш, хочу знать – слышал ли кто-то мой зов? Есть ли тут кто-нибудь?
Бетти со страхом огляделась. Мозгами она понимала, что никого тут быть не может, но всё-таки услышать любой другой голос было бы жутко. И в тот момент, когда она испуганно озиралась, ближайшая к ней свеча полыхнула чуть ярче, потом почти затихла и снова разгорелась ровным светом.
Поражённая, испуганная, Бетти вцепилась в руку Крис, которая, надо сказать, совсем не торжествовала. Она тоже видела свечу, и то, что произошло, и хотя в голове её звучало слово «сквозняк», ползли в рассудок и непрошенные запоздалые сожаления о том, что не стоило заниматься чем-то подобным.
– Тут кто-нибудь есть? – повторила Крис чуть громче. Она не могла показаться трусихой перед Бетти, и напугать её ещё больше.
Другая свеча, теперь уже ближняя к Крис, повела себя также, как недавно свеча около Бетти: всколыхнулась, почти угасла и загорелась с прежней силой.
На счастье Крис, Бетти этого не заметила и продолжила жаться к подруге. Это Крис успокоило – она всегда была храбрее, особенно там, где это не очень-то и требовалось. В описании ритуала было сказано, что если вызывающий или вызывающие чувствуют, что происходит что-то неладное, они должны немедленно загасить все свечи по часовой стрелке и распахнуть окно, раздернуть шторы и стереть все меловые знаки, после чего омыть руки и забыть всё, что было, как страшный сон.
Но Крис не сделала этого. Она задала следующий вопрос:
– Ты нам друг?
Тишина, только испуганный судорожный вздох Бетти.
– Ты нам враг? – спросила Крис и свеча рядом с нею снова повторила уже знакомый путь от всполоха до почти угасания и прежнего ровного горения.
***
Проблему я увидела быстрее, чем она дошла до свечи и смогла воздействовать на её горение. Она началась ещё на фразе «как уходит в землю плоть людская» – даже удивительно, что с таким явным дилетантским подходом у девчонок и впрямь что-то получилось призвать. А то, что пришло явно не то, чего они ждали – дело, так и быть, десятое.
Оно заклубилось в самом тёмном углу, пошло вверх дымкой, поползло змеёй… в полумраке было плохо видно даже мне, но я ощутила присутствие всем остатком своего существа и обернулась. Мне очень хотелось, чтобы Крис замолчала или говорила страшные свои вещи где-нибудь за пределом дом Бетти.
Но они были здесь, говорили здесь, и призывали на свою голову проблему в моём присутствии, и проблема ширила свою черноту, ползла всё выше и выше и обретала фигуру. Сверкнули два алых зрачка, и чернота отделилась от угла, вырастая передо мной. Девчонки её не видели, а может и не могли, зато я видела в полной мере.
И не хотела видеть больше. Страшно было лицо черноты, сложенное из каких-то дымчатых, растекающихся и тут же скрепляющихся меж собою черт. Чернота, в которой недобро посверкивало алым…
– Ты кто? – спросила я. Нужно было что-то спросить. Хотя бы попытаться. Девчонки явно не видели что происходит совсем рядом с ними. Они смотрели на всколыхнувшуюся свечу, и не подозревали, что она колыхнулась от того, что чернота была рядом и имела вполне себе различимый облик.
– А ты? – голос был бесплотный. В нём нельзя было угадать мужчину или женщину. Это было что-то, выходящее за пределы привычного восприятия. Даже моего восприятия, ведь я-то всё-таки когда-то была человеком, пока не умерла и не осталась тенью в этом доме! А чернота не была жизнью, она изначально была чем-то другим и всё это я отчётливо поняла.
– Тень жизни.
Чернота кивнула, ей мой ответ либо сказал всё, что нужно, либо изначально был безразличен, но отозвалась:
– Я тень мира. Зачем я здесь?
– Ты враг? – испуганный голос девчонок донёсся до нас одновременно.
Тень мира обернулась к ним так резко, что колыхнулась в очередной раз свеча, пугая и без того уже испуганных девчонок. Я дёрнулась к ним, готовая, если что, быть хотя бы рядом. Защитить всё равно не смогу, но быть может от моего присутствия, пусть и незримого, им не будет так страшно?
– Это что? – голос тени мира наполнился холодом. Он оставался бесплотным и страшным.