После того как все разошлись между мной и Королем состоялся такой разговор: «Почему Вы не защитили Эвелину, Ваше Величество?» — «Но ведь все сказали, что она виновата. Ей предъявили так много обвинений» — «Вы же знаете, что это не правда. В смерти Королевы она не может быть виновна — она не служанка и не лекарь. Вашей безопасности ничего не угрожало. Она давно сказала Вам, что Вы будете жить долго. Что касается дворца и госпиталя, то это Вы должны были написать указ об его организации и передаче ему дворцового имущества» — «Я не знал. Мне никто ничего не сказал».
Сволочь, он опять играет в «незнайку». Да и я хорош. Это мне нужно было написать такой указ и подсунуть ему на подпись. Упустил. Виноват.
Членов Совета я понимаю. Они её БОЯТСЯ. У них и так много тайн, а тут появились новые грехи, главный из которых тот, что они, правители страны, разбежались как зайцы, когда появилась реальная угроза. Пока она была под прикрытием Короля — они молчали. Теперь, когда они увидели, что прикрытия нет — набросились сворой. Скоты.
Разгоню этот Совет к чёртовой матери! Вот отвезу Эвелину в свой замок, вернусь и покажу им «кузькину мать» — всем и каждому. Они что забыли, кто в этой стране Хозяин? О, они ещё не знают, каким я стал, пройдя ад эпидемии, когда они грели брюхо у своих каминов! Я им покажу «черного человека» во всей красе!
Пошёл к Эвелине. Она лежала на постели, отвернувшись лицом к стене. Я говорил, что мы поедем в мой замок, что там очень красиво, что ей там будет хорошо, но, похоже, она меня не слышала. Служанка плакала. Вышел, направился в художественную лавку, накупил бумаги, красок, карандашей, ещё чего-то, что посоветовал лавочник. Всё уложили в большую коробку. Я велел доставить во дворец. Пошёл в Магистрат, собрал свой «Кабинет», сообщил, что уезжаю на несколько дней, дал распоряжения, занялся текущими делами. Во дворец вернулся поздно. Ко мне подошли мастера-каретники и попросили разрешения поправить рессоры у кареты, «чтобы легче шла». Я разрешил.
Утром я сам пошёл посмотреть, что они сотворили. Действительно, всё было почищено, смазано, установлено какое-то новое приспособление, чтобы меньше качало. Внутри карета обита новым бархатом, сделаны мягкие сидения, на них уложены подушки и пледы. Видно ребята работали всю ночь. В карету была впряжена четверка лучших лошадей из королевской конюшни. Сел в карету, подъехал к двери, из которой должна была выйти Эвелина. У крыльца стояла толпа провожающих — все те, кто жил и работал с ней в то время. На крыльце чуть ли дрались парни-лакеи за право нести её вещи. Саквояж взял Дворецкий и сам понес его в карету. Вышла Эвелина с тем же отрешённым выражением лица, подошла к карете. Тут самый чопорный из самых чопорных дворецких, каких я когда-либо знал, поклонился ей, поблагодарил, и сказал, что они не выжили бы, если бы не она. Она протянула ему две руки. Он взял их за самые кончики, ещё раз наклонился и поцеловал. Повар принес большую корзину с едой. Садовник — большой букет, явно из оранжереи и явно из тех цветов, которые ставятся на стол только Королю. Многие плакали. Её служанка рыдала навзрыд, уткнувшись лицом в плечо какого-то парня. Эвелина повернулась к провожавшим, попыталась улыбнуться, у неё это плохо получилось, помахала рукой, повернулась и вошла в карету. За ней прыгнул Брюс, положил голову ей на колени, она стала его машинально гладить. Я поднял голову, в окне увидел Короля. Рядом с ним что-то говорила Матильда, а он смотрел только на Эвелину. Я поднялся в карету, и она тронулась.
Вначале я планировал заехать в казармы гарнизона, чтобы дать распоряжения на время своего отсутствия. Вот и «нежданчик» — вдоль дороги по обе стороны выстроились вои в стойке, какой приветствуют высоких особ. Вот это да! Подошёл к командиру, спросил, что это значит. Он сказал: «Мы прощаемся с Госпожой Эвелиной, Командор». Поговорили и поехали дальше.
Другой «нежданчик» ожидал нас, когда мы проезжали мимо Университета. Нас встретила толпа студентов. Они кричали: «Да здравствует Эвелина!», «Позор Королю!», «Долой Верховный Совет». Хор голосов скандировал: «Э-ве-ли-на! Э-ве-ли-на». Подходили горожане, узнавали кого везут, и тоже кричали: «Позор Королю! Э-ве-ли-на!». Да тут революция целая! Едва пробились.
Выехали из столицы, я пытался заговорить, она отвечала односложно: да — нет. Мы замолчали. Я закрыл глаза и размышлял над тем, как много людей знают и любят эту девушку. Любят не за знатность, не за деньги, не за власть, а любят за то, что она любит их и отдает им себя бескорыстно и без остатка, что служению им она посвятила свой Дар и свое сердце. Так мы и ехали. Но более всего меня поразили мои вои. На дневных остановках они выносили раскладные стол и стул, расставляли еду и, стоя на коленях, умоляли её поесть. Мои вои на коленях!!! Надеюсь, что больше такого я никогда не увижу. Поразил меня и Брюс. Обычно, когда мы куда-нибудь едем, он бежит за каретой пока не устанет, а тут он всё время возле неё. Либо держит голову на её коленях, либо лежит около, если она приляжет на сидение и закроется пледом. На остановках сидит рядом и вои его не боятся. Ночью дремлет возле её кровати. Вот кто настоящий друг! На ночь мы останавливались в тавернах. На ужине уже я просил её что-нибудь съесть и, честное слово, был тоже готов стоять перед ней на коленях, да мундир не позволяет. На ночь я её запирал, всерьез опасаясь, что мои вои и кучер её украдут — ищи потом.