— Ни к чему хорошему, — продолжил развивать прежнюю тему Эшли, — такие игры не приводят. Людей слишком много и они, объективно говоря, сильнее нас. Что мы можем противопоставить атаке тяжелой рыцарской конницы билефельцев и нейстрийцев? Или мобильным аршерам аквинцев?
— Тут ты не совсем прав, — возразил я, отметив что Эшли считает эльфов своим народом, все время говоря именно «мы», хотя сам был человеком. Раньше я на это как-то не обращал внимания. — Кентавры-воители не уступят в силе и ударе любым рыцарям. А если посадить на спины с дикарями стрелков, наших или диковатых, разницы нет, и что нам эти аршеры, а?
— Ну-у-у, — протянул Эшли, — с аршерами ты прав. А вот насчет рыцарей и кентавров-воителей, тут я могу тебе возразить. Первый удар их длинных копий, конечно, страшен, с этим спорить глупо, но вот ближний бой… А ведь он неизбежен при сражении с рыцарями, сам понимаешь. Орудовать своими длинными копьями в тесноте схватки. Рыцари же со своими мечами и топорами перебьют их, быстро и беспощадно. Нечто похожее уже было во времена Энеанской империи. Кентавры-воители врубались в «черепахи» энеанских легионов, но те выдерживали первый натиск и когда завязывался ближний бой, они своими гладиями уничтожали многих и многих. У нас нет настоящих солдат, какими славятся люди. Великолепные стрелки — да, это сила, отличная ударная сила — тоже да, но тех, кто сошелся бы с врагом на длины клинка, вот кого не хватает. Дикари, конечно, со своими молотами многое могут и в ближнем бою, но сам знаешь, они органически не способны подчиняться приказам после начала драки.
Да уж, тут он прав на все сто, как обычно. Впадающие в состояние берсерка, боевой раж, кентавры-дикари переставали подчиняться приказам и дрались до смерти — своей или последнего врага, — когда же враги заканчивались они нередко накидывались друг на друга или кентавров-воителей или других воинов-союзников из диковатых эльфов, принимая их в пылу за рыцарей и пехоты врага. Бывало, от каменных молотов гибло больше союзников, чем от мечей, топоров и копий врага.
— И все же, Эшли, — философски заметил я, — война была неизбежна с самого нашего нападения на пограничный форт. Ее хотели многие эльфы, вроде того же Эрока или Торалака, и почти все люди. Нас ненавидят и боятся, из-за нашей магии и способностей, превосходящих людские. Люди очень боятся показаться слабыми в чужих глазах и особенно в своих, и ненавидят себя за этот страх.
— Эту ненависть, как обычно, переносят на причину страха, — согласно кивнул Эшли, то есть на нас. Иди же собственных сородичей, обладающих Даром — магов. Но что-то мы расфилософствовались, как-то муторно на душе от таких размышлений.
Вот тут я был полстью с ним согласен. От любых мыслей по поводу войны становилось крайне муторно. До этого мы сражались только на своей территории, в лесах, теперь же переходим в наступление. И мне это совершенно не нравилось.
Подкрепления подошли спустя два дня с того разговора с Эшли. Множество эльфов — и высоких, и диковатых, — кентавры — воители и дикари, — отдельной группой держались высокие лорды в белоснежных доспехах и танцовщики в одеждах самых невероятных цветов и оттенков.
Последние первым делом взобрались на стены и принялись творить обряды. Последствия их начали проявляться почти сразу. Трава рыжела и жухла с каждой секундой все быстрее и быстрее, с деревьев, обступивших Герлиц плотным кольцом, начала опадать листва, одновременно из-под земли принялись пробиваться новые ростки, быстро превращающиеся в деревца, которые в свою очередь сменялись могучими лесными гигантами. Они поглощали все небольшое пространство под стенами города, так тщательно расчищавшееся его гарнизоном и простыми жителями на протяжении нескольких лет. По стенам начал карабкаться вьюн, они обрастали зеленым плющом, практически полностью скрывшим их на фоне леса. Я знал, что со временем растения полностью поглотят их, превратив стены в настоящую живую ограду, как и во всяком эльфийском городе. В общем, не прошло и нескольких часов, и мы, можно сказать, оказались дома. Вернее, дом пришел к нам. И пойдет вместе с нами и дальше.
На следующий день армия выступила на восток.
Озарение словно удар грома обрушилось на Адиту. Голос, не снисходивший на нее так долго, вновь вихрем ворвался в ее уши: