Эмри ногой выбил дверь в донжон, вокруг которой валялись тела Защитников Веры и замерли ангелы, оборонявшие ее вместе с людьми. Посланники Господа спустились на землю в самый разгар сражения, мгновенно переломив его ход. Длинные копья метали в демонов и их прислужников ветвистые молнии, не оставлявшие от них и горсток пепла, да и как оружие намного превосходили всякое творение людей или гномов. Лезвия их рассекали тела врагов — будь то Темные Паладины или громадные Владыки, — заливая все пространство вокруг смердящей кровью. Очень многие в тот страшный день обрели истинную Веру. После битвы они опускались на колени, истово творя знаки Господни, шептали молитвы окровавленными губами.
Граф д'Абиссел был не из таких. Первым делом он думал о своих друзьях, а именно, о Зигфриде де Монтрое, что сражался с проклятым принцем Марквартом один на один. За Эмри следовали несколько рыцарей, среди которых он заметил Антуана фон Грюнигена, друга Зигфрида с экспедиции в Эльфийские леса. Где-то на середине длинного коридора он обогнал Эмри, первым вбежав в зал, находившийся в центре донжона, да так и замер на его пороге.
— Господи, Господи, Господи… — шептал он, держась за арку входа.
Граф раздосадовано хмыкнул на бегу и, отпихнув его плечом, ворвался в зал. Он понял, что заставило молодого рыцаря замереть на месте. На полу зала лежали обезглавленный Маркварт и Зигфрид, которого Эмри даже не узнал. Он понял, что это де Монтрой лишь по тому, что больше некому быть здесь, в этом зале, кроме него. Эмри рухнул перед дергающимся в конвульсиях телом своего друга. Зигфрид представлял собой жуткое месиво из переломанных доспехов и обожженной плоти. Отдирать все еще горячие пластины доспеха от тела Зигфрида равнялось смертному приговору для него, но ведь надо же было что-то делать.
— Врача! — рявкнул Эмри куда-то за спину, пытаясь припомнить что-то очень важное. Зигфрид что-то сказал ему, что-то что может спасти ему жизнь, Эмри был в этом уверен, но что именно, этого граф припомнить не мог. — Да скорей же! — снова рявкнул он. — Пошлите кого-нибудь за врачом!
— Уже, — спокойно произнес подошедший фон Грюниген, уже вполне оправившийся судя по всему от первого шока. — За врачом уже побежал кто-то из оруженосцев.
И тут на глаза Эмри попалась какая-то бутылка с жидкостью телесного цвета. «Точно! — вспомнил наконец граф. — Те самые бутылки, будь они неладны. Вернее ладны и даже очень ладны. Но что делает именно эта? Спасет ли она Зигфрида или убьет? Хотя какая ему разница. Быстрая смерть от алхимического яда, чем такие мучения!» Эмри быстро снял бутылку с чудом уцелевшего пояса Зигфрида, открыл, зачем-то понюхал содержимое — оно ничем не пахло — и поднес горлышко ко рту своего друга. Опустившийся на колени радом с ним фон Грюниген помог разжать сведенные судорогой челюсти де Монтроя.
Эпилог
Я отвернулся от здоровенного начищенного до блеска щита, служившего мне зеркалом в те годы, что я жил во дворце. Лицо, увиденное в нем, не принадлежало мне, я не хотел его больше видеть. Взгляд наткнулся на белый платок со своеобразной вуалью, закрывающей нижнюю часть лица. Как сказал мне Мигель де Нариа, рыцарь из Иберийской марки, гостящий в Билефелии и сражавшийся в Войне огня и праха, такие носят в Кордовском эмирате и Халинском халифате караванщики, водящие караваны через пустыни и плоскогорья, чтобы во время страшных бурь прятать лицо от песка, секущего кожу, словно стараясь сорвать с него всю кожу. Я надел ее и вновь обернулся к щиту. Вот так гораздо лучше. На виду одни глаза в обрамлении узкой полоски почерневшей от пламени Долины мук кожи.
Когда меня обдало огненной кровью Маркварта, я почти сразу потерял сознание. Я не чувствовал как мне раздвигали челюсти и вливали в горло содержимое последней бутылки с лечащим зельем. Лишь ощутил, что пожар, полыхающий во всем моем теле, начинает понемногу гаснуть. Тогда я подумал, что это, наконец, приходит смерть. Но не тут-то было.