***
— Они перегруппировали свои силы, подтянули подкрепления и снова пошли на штурм, — заявил Джим, когда спустя долгие два часа обороны у реки их взвод почти утратил любые шансы отбросить противников назад, и южанам пришлось скрываться в лесу, рассредоточившись.
— Тогда отступаем через гору… — тяжело дыша, прохрипел Джастин, сжимая вывихнутую ногу, не совсем понимая, как сам сможет одолеть подобную вылазку.
— Мы окружены, Джей, — покачал головой младший лейтенант, и у Джастина потемнело перед глазами. — Я думаю, что лучше попытать счастье через переправу. Есть вероятность, что нам удастся выбраться к окрестным деревушкам и найти там еду, чем бесцельно бродить по горам, и в итоге выйти к Вашингтону, где нас расстреляют.
Джастин утвердительно кивнул, и Джим быстро собрал в круг оставшихся с офицерами солдат, немногочисленное количество которых могло бы незамеченным проскользнуть сквозь вражеские линии, что внушало конфедератам немного уверенности в том, что для их маленького взвода не всё ещё потеряно.
Джастину уже было откровенно плевать, кто и что предложит, так как перед глазами у него всё ещё стояла жуткая картина того, как пуля сбивает с ног Бенджамина, безжизненное тело которого падает в двух шагах от него. Джастин слышит только свой дикий крик, и выплеснувшаяся из него ярость уничтожает десяток северных выблюдков, которые посмели забрать ещё одну жизнь, ещё одного славного парня.
— Уходим, Джей, — Джим тянул его за окровавленный рукав мундира, и Калверли повиновался, хромая, направившись за ним и прикрывающими офицеров солдатами, которые рассыпались в разные стороны, проверяя окрестности на наличие засады.
«Крис, наверное, уже мёртв?» — спрашивал у немого собеседника Джастин, шагая по лесу, усыпанному тёплыми лучами восходящего солнца, отстранённо думая, кто бы мог разгромить их лагерь.
Он пришёл к мысли, что всё это, скорее всего, логическое умозаключение Алана Эллингтона, который решил выкурить с задворок своей столицы жалкие крохи вражеской армии, хотя в этом не было необходимости — они все итак бы убрались отсюда в скором времени, потому что смысла воевать уже не было.
Около трёх часов они двигались всё время в гору, а затем остановились у ручья, чтобы наполнить фляги. После пятнадцатиминутного отдыха вновь двинулись в путь. На теле у большинства были ссадины, волдыри, некоторые стёрли ноги и начали хромать, но все эти помехи казались незначительными, на них почти не обращали внимания в тяжёлом оцепенении от постоянного движения. Они смогли перейти Дорапон, уйти от преследователей, но усталость сковывала все мышцы тела, вызывала тяжёлую апатию ко всему. Люди ощущали во рту кислый привкус от перенапряжения, с трудом переставляли натруженные ноги, но, в конце концов, перестали воспринимать собственное недомогание. Они продолжали идти, не думая о том, куда идут; двигались, тупо и уныло, покачиваясь из стороны в сторону, и только Джастин был уверен в том, что он идёт в правильном направлении, то ли чувствуя это сердцем, то ли мечтая, чтобы эта дорога действительно вела их к Джорджии, в родные края.
Война теперь заявляла о себе со всех сторон. Поля, где полагалось колоситься пшенице, заросли бурьяном, на просёлочных дорогах не было путников, кроме отступающих Дикси, и округой, от сумерек до рассвета, распоряжались волки. Большей частью у них хватало благоразумия держаться подальше, но лошади отчаянно фыркали и дёргались, словно бы чуя зверей где-то неподалёку. В полях ещё стояли скирды ячменя, овса и озимой пшеницы, а по дороге вереницей тянулись повозки из их разгромленного лагеря, с которыми пятнадцать человек взвода Джастина соединились, переправляясь через реку. Калверли шёл позади, и, пересчитав всех, понял, что у него — тридцать три человека, семь повозок с одеждой, едой и оружием, девять собак и четырнадцать тяжеловозных лошадей. Если его это поначалу обрадовало, то сейчас он был вынужден обратиться к Джиму с закономерным вопросом, который уже давно крутился у него на языке, и решить его самостоятельно Джастин не мог:
— Нас слишком много, и наше передвижение вскоре будет замечено. Что нам делать?
— Пока ничего, — глухо отозвался Джим, и Калверли понял, что лейтенант тоже думает об этом и столь же озабочен, как и сам Джастин. — Может, устроим привал?
Гнетущая тяжесть шла от сердца к ногам, и каждый шаг причинял Джастину страдания, так как уводил его всё дальше от Алекса, и он согласился остановить их маленьких отряд после того, как они пересекли тракт, по которому нельзя было передвигаться, рискуя быть замеченными, но до сих пор им везло.
Солнце растаяло в седых туманах, зависших на выжженных полях.
Они не могли разжечь костёр, опасаясь, что дым привлечёт янки, бродящих в округе, а потому давились солёным печеньем, настолько твёрдым, что об него можно было сломать зубы, и лепёшками, более мягкими, но безвкусными.
Джастин не мог есть, он только пил, убиваемый своими мыслями. Все воспоминания прошлого прихлынули к его сердцу при мысли о том, что он, скорее всего, не доберётся до Техаса, а погибнет где-то в дороге, никогда больше не увидит Алекса, не скажет ему того, что действительно чувствовал, но не осмеливался произнести вслух.
Все ночи их любви, одна за другой, как призраки, встали пред ним. Вот они склоняются над бездонной пропастью, бесконечной и мрачной, как небытие, в котором они оба пребывали, и над глубинами её раздаётся чей-то негромкий насмешливый хохот: «Вот твоя награда! Ты был слаб и глуп, и ты его лишился».
Джастин задрожал под наплывом мучительных видений и вскочил, всхлипнув от боли. Прислонился лбом к телеге, убедившись, что все вокруг уже спят, а двое солдат, стоящих на карауле, довольно далеко от него. Дерево было ласковое и холодное. Его рука понемногу поднималась к горлу, словно он хотел сорвать с себя что-то мерзкое, живое, вздрагивающее, которое там присосалось и не давало ему дышать, забирая, вытягивая весь кислород. Он прикусил губу, стиснув зубы, и изо рта медленно потекла кровь — закровоточили больные дёсны; он прокусил язык, заглушив слова. Глаза его горели, слёзы жгли. Он дрожал, и доски царапали лоб, но перед ним была пустота. Густой кромешный мрак, в который он бы выкричал всю свою боль, не будь его горло захлёстнуто тугой петлёй страдания и муки.
Всё кончено. Его брат мёртв, стараниями его лучшего друга, который предал его, нещадно поглумился; его страна проиграла. А самое главное: он потерял Алекса, он потерял смысл своей жизни. Он опять бежал, и дорога его стала ещё мучительнее, чем прежде, его война всё ещё продолжалась, а он снова пускался наутёк, оставив за спиной свою жизнь. Оставив его.
«Что же ты, моя любовь, что же ты, такой родной, лежишь теперь на ложе из камня и земли, в могиле? Или, быть может, спасённый, плывёшь в Старый свет, уберегая свою жизнь? Я помню, ты говорил мне, чтобы я плыл в Англию — там нет войны. Но мне так хочется вернуться домой. Пусть это будет так, ведь я — тот, кто слышит биение твоего сердца у своего виска и чувствует твои пальцы на своих волосах и губах, — живёт, пока жизнь бьётся в тебе. Ты жив, я знаю это, я чувствую. В то время как я блуждаю здесь ночью, словно призрак, марево, вызванное болью и отчаянием — ты живёшь, ты живёшь. А значит, и я с тобой».
Глава 16
Он говорит, что видел смерть и что сам ею был
Он говорит, что до сих пор ничего не забыл
В его пальцах навсегда осталась нервная дрожь
Он говорит и тихо плачет, как сентябрьский дождь
И ты ему не мешай, пусть говорит только он,
Его слова о том, что было будто раненого стон
Ты посмотри ему в глаза, в них только выстрелов дым —
Пока он жив его война будет с ним.
(Дельфин — Война)
Май 1863
Весь мир, казалось, вымер, и только в оцепеневшем теле гулко и бурно билось сердце, и каждый удар болью отдавался в груди, когда Джастин обходил свой разорённый город, сожжённые плантации и сгоревшие соседские дома. Он вернулся домой, в родной Техас, такой знакомый с детства — тихий уголок мира, который не покидал его ум на протяжении долгого пути с Севера.
Только двенадцать человек из тридцати трёх добрались до Джорджии. Откуда Джастину пришлось сесть на поезд, идущий до Арканзаса, а после, пешком идти по разрушенным рельсам вдоль пустынных сёл. Пересекая равнины, расчерченные квадратами бесплодных полей и испепелённых домов; и в итоге уставшие ноги привели его в город Аркадельфия. Там он смог остановиться на шесть дней, отсыпаясь и воруя еду из домов тех местных уроженцев, кто ещё располагали своими огородами.