Джим настаивал на том, чтобы он повременил с таким длительным путешествием, задержавшись в штабе Эскадрона, чьи жалкие остатки подбирались по всей Джорджии и Вирджинии, объединяясь в Кавалерийский сборный пункт специального назначения, но, поняв, что вразумить офицера нельзя, всё-таки сдался. Уже через три дня после их прибытия в штаб Джим проводил его до границы штата, откуда ещё долго смотрел в след хромающей худощавой фигуре, бредущей к железнодорожной станции.
Небо над Джорджией пылало — мрачное, отталкивающее, цвета потускневшей стали — и Джастин даже за все деньги мир не смог бы преодолеть отвращения к разорённому краю своей некогда процветающей Конфедерации. Оставаться в штабе он был не намерен, придя туда с остатками своей спешенной кавалерии и повстречав там Кристофера Гейта. Полковник прибыл в штаб ещё в прошлом месяце — целый и невредимый идиот, чья глупость спровадила на тот свет добряка Бенджамина и его лучшего друга Кларка, и чуть было не стоила жизни Джастину и младшему лейтенанту Джиму Биверу, которые чудом выбрались из леса. Они все стояли здесь, бородатые, в длинных подштанниках — нездоровые, истощённые люди со свинцом в крови и ненавистью в глазах, долгие два месяца бродившие по северным окрестностям, ночуя то в канавах, то в домах янки, рядом со вздувшимися трупами постояльцев. Их лошади дохли от голода и усталости, их собаки драли птиц и сдыхали от подхваченного бешенства, они несколько раз сбивались с пути, теряли время и тратили силы, а полковник только презрительно сощурился и вымолвил раздражённо, глядя на Джастина:
— Из-за вас мы потеряли свои укрепления на Севере. Тебе нужно было задержать янки всего на несколько часов, а ты даже этого не смог сделать.
Калверли трижды распсиховался и дважды врезал бывшему другу, едва не загремев под арест, однако Крис поспешил уверить всех офицеров штаба, что в этом нет необходимости, и как только руки, сжимающие разбушевавшегося парня, разомкнулись, Джастин кинулся прочь из Эскадрона и вернулся только затем, чтобы взять себе еды в дорогу.
Он вышел на конечной станции в Арканзасе, с двумя долларами в кармане, со скудным количеством еды, которую смог стащить в штабе. Хуже всего было то, что к нему тот час привязался длиннолапый рыжий пёс, больше похожий на лисицу, чем на собаку, и присутствие рядом живого существа стало немыслимо тяготить изнурённого Джастина. Сколько бы парень не шугал упрямую скотину, сколько бы камней не перекидал в неугомонную дворнягу — тот даже и не подумал отвязаться от него, преследуя, как навязчивая тень, слепо следуя за ним по всему Арканзасу, и Калверли утратил веру в то, что рыжая бестия отстанет от него. Кормить пса он не мог — у него самого было всего два яблока и морковь. Рассчитывать на чью-то помощь — тоже. Немногочисленные люди, которые ещё оставались в разрушенном городе, отводили глаза от человека в потрёпанной серой форме, будто бы не признавая в нём одного из них, словно бы клеймо северного каторжника было сродни шраму на его лице и бросалось в глаза, выдавая его тайну, место которой было глубоко внутри его души.
— Знаешь, Лис, твой штат выглядит не совсем приветливым, — заметил как-то Джастин, обращаясь к собаке, которая, удавив крысу в закоулке, раздирала серого грызуна.
Калверли на миг позавидовал зверю в его способности добывать себе еду, где бы то ни было, в отличие от него, мокнущего под дождём где-то под дырявым козырьком крыши какого-то жутковатого дома, хозяева которого затворили перед его лицом дверь, крикнув, чтобы он убирался прочь.
— Чёрная неблагодарность взамен цветов и поцелуев девчонок, которые должны были достаться героям, вернувшимся с войны, — Калверли коротко рассмеялся, вспомнив, какие взбалмошные мысли обуревали его и Криса, когда они стояли на перроне в солнечный день 19 мая, два с половиной года назад, отправляясь в Эскадрон, ещё не успевшие распрощаться со своими мечтами и похоронить своих близких.
Он шагнул под стену низвергающейся воды, хлестающей его по лицу, больше не желая оставаться под дверью этих людей, как беспризорник, и псина сразу же последовала за ним, оставив обглоданного носителя чумы на пороге безразличных арканзасцев.
На следующие сутки Джастин добрался до Далласа, а ещё через два дня беспрерывной ходьбы, срываясь на бег, едва удерживая в горле радостные вопли, он ступил на открытые прерии Уэйко. Со слезами на глазах трогал холодные, покрытые золой и пеплом дома города-весельчака Раунд-Рока, и, наконец, он остановился на пороге своего родного Остина, который столь долго влёк его к себе. Джастин проделал путь от заснеженного Севера до холмистых равнин Юга, и ему казалось невозможным то, что он видел сейчас перед собой, однако это был не мираж, порождённый солнцем, пылью и безмолвием, а настоящая, овеянная мечтами и любовью родина.
— Смотри, Роуж¹⁸, — сказал собаке Джастин, за последние дни привыкший говорить вслух с новым другом, который всегда молча смотрел мокрыми карими глазами с таким пониманием, что становилось иногда не по себе от этого безмолвного участия. — Это мой дом. Мы пришли. О, Боже мой…
Джастин не пошёл в город, а буквально полетел короткой просёлочной дорогой к своей плантации, спотыкаясь и заносясь на поворотах. Его обувь разорвалась очень давно, но теперь он не хотел останавливаться, чтобы перешнуровывать дырявые ботинки, а наоборот, скинув с себя ненужный атрибут одежды, продолжал бежать, чувствуя под ногами живую силу земли.
Сколько раз, мальчишкой, он сбегал из дома и вместе с Гейтом, уносился этой тропой верхом на молодых скакунах, навстречу ветру и городскому веселью, и как быстро пробегало время тогда, в пору юности. Эти три часа почти беспрерывного бега показались ему адской мукой. Но он бежал и не чувствовал стёртых ног, на языке была горечь от жёлчи и крови, обезвоженное тело иссохло, и даже слюны во рту не оставалось на то, чтобы сглотнуть. И воздух разрывал горящие лёгкие, которые слиплись словно листки бумаги, но Джастин испытывал сейчас ту неосязаемую силу, что слышится в протяжном вое отставшего волка, который долгие годы следовал за своей стаей и, наконец, добрался до неё.
Эта сила не могла найти в нём выхода на Севере, никогда бы не пробудилась среди врагов, потому что это родные земли, что ревут от боли, причинённой войной, и эти дома, стоящие в милом городе, не как базальтовые глыбы, а как надгробие, поднимают в нём эту мощь. В северном ветре, что спит в могучем бурлении горных рек Вашингтона, его воля была разбита, а сознание раздроблено, но пробудившаяся энергия — звучала в стуке его голых ступней о чёрную землю, слышалась в ударах крыльев каких-то птиц и таилась в мрачном безмолвии бескрайних просторов техасских земель.
— Роуж! — Джастин увидел, как пёс кинулся впереди него, выводя из лесополосы к озеру на юго-западе их плантации, и слёзы навернулись на глаза, когда он, приблизившись, глянул на своё отражение в воде, босыми ногами утопая в мягкой илистой почве.
От тихой глади воды на озере, которая в безветренную погоду замирает, словно накрытая огромным куском прозрачного стекла, веяло умиротворяющим, отрадным спокойствием, и стоило ему дотронуться кончиками пальцев до зеркальной поверхности, как по воде разлетелись круги, исказив лицо парня по ту сторону водной преграды. Кроме короткого рваного вздоха на грани истерики, в этом зелёном мирке не было ни звука, и Джастин обошёл озеро, ступая как можно тише, будто боясь разбудить кого-то или вспугнуть.
Здесь не слышатся человеческие голоса, потому что давно уже обезлюдели соседние плантации, и заросли кустарником бывшие пахотные поля. Большинство пристроек и хозяйственных флигелей, принадлежащих их семье, либо сгорело, либо было разрушено; конюшни пустовали, и, по-видимому, очень давно. Блуждая по руинам своей жизни, он зажимал ладонью рот, чтобы не разразиться ужасающим криком, который будет слышен по всей округе Остина. И если бы северяне бродили где-то поблизости, то он бы поквитался с ними, даже не прибегая к оружию, если бы сердце не сдавило в груди с такой силой, что у него потемнело в глазах, и он опустился на колени.