— Неужели я не заслужил ответа на один вопрос? Где они?
Женевьев, застыв в другом конце комнаты, холодно глянула на часы и покачала головой так, словно бы её ожидания претерпели крах. Джастин не понимал, что они скрывают, но страх холодной глыбой ложился на сознание, давил так, что глазам становилось больно.
В груди Шерри чёрным клубком свивалось ожесточение и недовольство, которое Джастин ощутил от матери, когда она с суровой безнадёжностью глухо произнесла:
— Мы не знаем, где он. Джеральд ушёл из дома шесть дней назад. Он пропал, — и, помолчав, добавила:
— Джастин, ты должен поесть.
***
Джеральд вернулся на следующий день, и едва ли он узнал в тощем больном мужчине своего сына, ведь глаза плантатора были залиты алкоголем, и держался он в высшей степени неустойчиво, поочерёдно то бледнея, то заливаясь краской. Его холодные серые глаза были юркими и злобными. Шерри, ведомая неисчерпаемой злостью при виде пьяного мужа, раздражённо выскочила из дома, громко хлопнув дверью. Джастин почувствовал, как холодный пот выступил на лбу, и с ужасающей точностью воспоминания вторгаются, поднимаются, словно призраки, и пронизывают все фибры его души, когда он видит фигуру Джеральда, упавшего в кресло. Мать не хочет видеть его раздробленную сущность, как когда-то Джеральд сам отказывался от любого контакта с младшим сыном в те моменты, когда тот являлся пьяный и потрёпанный, с разбитым глазом или вывихнутой кистью. В годы подростковой лихорадки Джастин считал себя целостным человеком совершенного склада ума, а резкого разделения между радостью и печалью не было: они сливались в одно целое, как явь сливается с грёзой и сном. В те весёлые деньки нравоучения отца в буйной голове Джастина вызывали только смех, ведь никто не мог пробить эту броню самодовольства, выстроенную из тончайших мембран неведомых юношеских атмосфер.
Но ощущение déjà vécu заставляло его вновь переживать драму своей юности, и от этого Джастина просто тошнило, но внезапно другой момент жизни явился перед его глазами, и вместе с ним было суждено возникнуть щемящей, острой боли, которая сжимает нутро. Грубые руки касаются холодной ножки бокала, острый запах рома бьёт по ноздрям, и губы Джастина едва слышно произносят имя человека, образ которого взвивается в свете весенних молний, стонет от наслаждения и вскрикивает под мелким дождём в тёмном переулке шумного города.
«Александр».
Мечта и мысли о капитане-янки продолжают жить в голове Джастина даже после того, как кровь покинула его сосуды, а кости раздробились на осколки, и боль поднимается от самых ступней — разодранных и стёртых в кровь. Он моргает и сглатывает ком в горле, который жжёт его желудок, словно уксус. Медленно возвращаясь в действительность и понимая, что перед ним — не навязчивое видение его исчезнувшего любовника, а пьяный отец, который даже не смотрит на родного сына, с которым война разделяла его два долгих года.
Джеральд производил впечатление некой твари, вылезшей из тёмного закоулка. Распухший, бледный как мучной червь, и когда Джастин неуверенным голосом окликнул отца, тот рассеяно огляделся, не сразу увидев его.
— Здравствуй, папа, — тихо промолвил Джастин, опираясь на плечо Женевьев и поднимаясь с кровати на затёкшие ноги. — Я вернулся домой.
Джеральд смотрит на него, и гноящиеся глаза прожигают дыры в теле Джастина, и тот едва не теряет равновесие, подхваченный тонкими, как лианы, руками бывшей невесты, которая пытается усадить его обратно на кровать, но он резко делает упрямый шаг вперёд.
— Ты разве не рад мне? — рычит он через плотно сжатые зубы, ища хоть каплю сердечной сущности в человеке напротив, который всё так же бессмысленно смотрит на него — тяжёлым, нетрезвым взглядом. — Неужели я не услышу и доброго слова от родного отца, или же ты вообще не узнаёшь меня?
Джастин не может подступить к нему ближе, не находит в себе смелости дотронуться до серой руки, он только слушает, как весь мир грохочет вновь, и с содроганием чувствует, что его кости плавятся, как воск под прицелом этих чужих глаз. Однако костры жизни его отца прогорели дотла, и Джастину кажется, что он бродит по выжженной, усеянной пеплом сгоревших надежд пустыне. Он понимает, в чём дело, но на этот раз не говорит первым, и, наконец-то, ощутив, как кровь наполняет силой его ослабевавшие ноги, делает ещё несколько шагов по скрипящему полу и направляется к двери.
«Мне нужно на воздух».
— Джастин, остановись! — Женевьев подбегает к нему и дотрагивается до плеча, и в этот миг его раздражению нет предела. Он пытается представить, что она — оригинальный образ, продукт свободной исковерканной фантазии, в высшей степени эфемерный и символичный, но эта вполне реальная особа упрямо сжимает пальцы на плече, не отпуская его. — Джеральд не в себе, он пьян.
— О, нет, он всё прекрасно понимает, — шипит Джастин, оглядываясь на сгорбленную фигуру в кресле и сбрасывая с себя тонкую руку. — Его грызёт не алкоголь, да, папа? — он сам не понимает, чего ожидает от этого разговора, больше походящего на монолог, ведь его оппонент, как резину, тянет время, словно бы притихшие часы с минуты на минуту должны пробить ту бесконечность, что отведена самому большому горю в его душе. — Скажи, что не мне ты посвятил свои бессонные ночи и не меня ожидал с фронта, заливая страх и горе дешёвым пойлом, не ради меня держался всё это время, — прошептал Джастин, и его мир, ныне изжёванный в прах, грозит обрушиться на него ужасной болью, с которой он не сможет соперничать, глядя в серые глаза отца, ведь не ему отведено там место. — Скажи мне в лицо! — закричал неожиданно для себя, но этот порыв резко разорвал шлейф молчаливого слабоумия, повисшего над головой его отца. Джеральд пронзительно посмотрел на сына, сотрясающегося от страдания и ярости, и тот снова прорычал:
— Говори!
— Джастин, перестань, что ты несёшь? — Донохью смотрела на него испуганно, как на разрастающийся по комнате огонь, и в то же время недоверчиво, как на галлюцинацию, объятую скрежещущей и рычащей злостью. — Вам обоим стоит отдохнуть…
— Уйди от меня! — Джастин делает несколько резких движений и отшатывается от невесты, будто бы её руки способны обжечь его сильнее, чем адское пламя пережитой войны или отцовского равнодушия.
Только одни руки способны дотрагиваться до его тела, резать незримые нити его страхов и недугов, покрывать зияющие раны металлом северной нежности, но таким зыбким и переменчивым, как ветер, принося медленное, мучительное истощение его душе. — Убирайся вон, иначе я за себя не отвечаю!
«Не прикасайся ко мне».
Ему отвратительна не испуганно сжавшаяся девушка, а её руки — такие ласковые, словно она собирается убаюкивать ребенка, и Джастин знает, что она неведомым способом пронесла с собой любовь, которой он не достоин. Понимает, что не он должен быть предметом любви и преклонения этой молодой, красивой англичанки, которая не уплыла домой, оставшись в чужой стране, со своими надеждами и мечтами.
Джастин смотрел на неё затравлено, сгорая от стыда, но кроме этого не было ничего прочувствованного, выстраданного, выплаканного, исторгнутого из души, — ничего, что шло бы от его сердца к её сердцу, только от неё к нему. Она не тот человек, кто разделил бы его скорбь, принял его порок — таким для него стал Александр Эллингтон, и между прошлым и настоящим пролегла река их общей крови. Нужно быть всё время пьяным или безумным, чтобы пережить одну войну и выжить на другой, со всей её системой пыток и градациями отношений. Женщине, тем более такой изысканно-манерной, как Женевьев Донохью, нечего делать на войне, за которой кроется чёрствость, варварская жестокость и угнетающий страх.
Джастин смотрел на Женевьев и не мог заставить себя извиниться, словно бы дьявол заткнул ему рот, и в этот миг раздался грубый, хриплый голос Джеральда, который вынудил молодых людей посмотреть на него:
— Ты сам всё сказал, зачем зря сотрясать стены.
Серые глаза навыкате, как у сумасшедшего, выступающая вперёд нижняя челюсть выбита, скорее всего в драке, речь невнятная, но контуры и рубежи пьяной обиды и ненависти ощутимы слишком явно, чтобы остаться непонятыми. Женевьев больше не препятствует, понимая, что разговор отца и сына — то противостояние, в которое ей не следует ввязываться.
— Почему? — Джастин чувствует под лопатками деревянную стену и туманно радуется её наличию за спиной, иначе вряд ли он устоял бы на ногах. — Чем я провинился перед тобой, чем заслужил это презрение?