Его мир сузился до вечернего багрово-жёлтого неба, в котором пролетают голуби, шелестя крыльями-страницами, уносящими краткий очерк о меланхоличной бездарной жизни людей внизу. Джастину казалось, что даже птицы прилетают в этот выжженный край только из чистого любопытства.
Однажды ему померещилось, будто знакомая тень мелькнула во дворе, но всё исчезло, прежде чем он смог вглядеться или произнести хоть слово. Такое происходило всё чаще, и Джастин уже был склонен полагать, что сходит с ума. Обожжённые болью воспоминания душили его, и, задыхаясь в невыразимой тоске, которая приводит в беспорядок нервы и всё его душевное равновесие, Джастин был бессилен спрятаться от навязчивого видения, с кровоточащим сердцем принимая его.
Всегда один и тот же человек, те же зелёные глаза, смотрящие на него, как призрак вдохновлённой мысли, ведь каждый раз Калверли чувствовал, что ему следует действовать, побуждаемый необходимостью вновь и вновь подпитывать тлеющий огонь не только пламенем своих сил, но пламенем отчаяния. Он будет раздувать свой огонь до тех пор, пока земля вертится вокруг своей оси, пока звёзды над головой не перестанут сводить с ума, даже когда мир катится к чертям собачьим, Джастин был уверен, что ещё услышит те мелодии, которым суждено срываться с губ Алекса. Знаки присутствия Эллингтона были неоспоримы, разливаясь кипящими волнами у самых ног, но Джастина не покидало ощущение того, что он всегда на шаг позади этой ускользающей волны, и душа билась о рёбра с удвоенной силой, когда мысленный образ, рассеиваясь, снова оставлял его в тотальном одиночестве.
***
Малышка Меган всегда вкладывала частицу незримого таинства и священнодействия во всё, что делает. Было нечто торжественное в том, как она, положив руку на Библию, с упоением читала утреннюю молитву, словно она оказалась избавлена от необходимости бытия в привычном смысле слова. Она любила оставаться наедине с мягкой вкрадчивой тишью и молчаливо взирающими на мир вещами, и Джастин наконец-то смог понять сестру, отчуждённое спокойствие которой всю жизнь не укладывалось в его голове, представляясь как нечто глупое, нецивилизованное, странное. Джастин всегда сторонился её, думая, что у девчонки не всё в порядке с головой, но теперь он прекрасно понимал стремление Меги остаться в одиночестве и упиваться им, исчезнув в тихом блаженстве. Джастин выражал это понимание в каждом нежном взгляде и жесте, когда приходил к ней в рощу, молча и медленно прогуливаясь по тропинке. Только там, рядом с мерцающими силуэтами прошлого, он чувствовал себя коронованным колоссальным спокойствием.
— Я люблю смотреть на лес, вдыхать его запах, и бывает, что я брожу вот так всю ночь напролёт и встречаю восход солнца, а утром отправляюсь на работу и сплю за станком добрую часть дня, — рассказывала Меган, когда они бродили по заросшей тропе, и лицо сестры напоминало Джастину маленький циферблат.
Этот светлый молчаливый лик спокойно и уверенно говорил сейчас ему, что ночь идёт на убыль, хотя и становится темнее вокруг них, но после самой едкой мглы скоро вновь взойдёт солнце.
— Мне часто приходилось видеть открытое небо над головой, — ответил Джастин неведомо зачем, не подчиняясь ни воле, ни логике, ни рассудку, понимая, что эти слова рассеивают темноту, но не тонут в ней, а находят единственного слушателя, который способен понять его, обогнуть пустую стену отчуждения перед ним. — Это лучше, чем крыша, но я ни разу не смотрел на него по-настоящему.
— Ты так несчастен, Джей. Я вижу, как сильно ты страдаешь, и это разрывает мне сердце, — вдруг сказала она, остановившись и вглядевшись в лицо брата, словно бы подмечая каждый растерянный взмах его ресниц, каждый неуверенный жест руки, каждое нервное движение пальцев. — Одно лишь небо в силах тебе помочь, только попроси.
— Что за вздор! Нет, глупо полагаться на небо и Бога, Меги. Это ерунда, — раздражённые слова отлетели куда-то под ноги; Джастин открыл рот и звук ворвался в него сквозь его оскаленные зубы, словно бы вбивая остриё обратно в глотку, и он, задохнувшись, уже спокойно вымолвил:
— Меги, давай не будем об этом.
— Я молилась за тебя, — сказала Меган, взяв Джастина за руку, снова сплетая магическую ткань участливых слов. — И за Джеффа.
— И к чему это привело? — лунный свет коснулся его скул, глубоких морщинок нахмуренного лба, отразился в глазах, образуя в каждом крошечное серебряное кольцо, обрамляющее чёрный провал зрачка.
Меган смотрела на него внезапно ожившими, полными зелёно-серых искр глазами, и улыбка её становилась шире. При словах о брате у Джастина помутнело в голове, и он закрыл глаза, но, несмотря на плотно сжатые веки — хрупкий барьер, которым он пытался хоть на миг защититься — и с закрытыми глазами, всё равно, он ясно ощущал всё, что было вокруг: неугомонное возбуждение чёрного ночного неба, эфемерную лёгкость прихрамывающего рассвета, споткнувшегося на задворках этого места, такого же раздражённого, что кажется — сам день скоро оставит их на растерзание темноте, как обречённых. Оставленная им на память отметина ночи оживляет чьи-то давно забытые идеи раскатом грома, и Джастин понимает, что это в его голове происходит то курьёзное состояние ума, когда поток мыслей прорезает мозг, подобно стремительной реке, впадающей в буйный океан, и невозможно изменить это течение.
— Один из вас всё же получил покой. Глупость заключается в молчании, имея рядом вечного слушателя, способного воплотить твои просьбы в жизнь и показать путь, — сказала Меган и повернула к дому, но внезапно остановилась, словно что-то вспомнив, опять подошла к нему и с удивлением и любопытством вгляделась в его лицо. — Мне ты тоже можешь довериться.
Джастин открыл глаза, и рассвет ворвался к нему через глубокие пучины её глаз; до этого момента он и не подозревал, что на лице другого человека можно увидеть отражение своего собственного лица, сокровенных трепетных мыслей, неразделённых ни с кем, однако полностью разоблачённых.
Сделав несколько медленных шагов, Меган вдруг запрокинула голову и подняла лицо, на мгновение открыв рот, словно в беззвучном смехе, и тут Джастин понял, что гром разразился в дождь, который обещал перерасти в настоящий ливень, и ему словно привиделось, как сестра взметнулась, будто смогла бы подняться ввысь при желании.
Этой весной выпадало много осадков, и Джастин не мог сказать, что его это не радует: земля нуждалась в воде, как человеческое тело в крови, но его собственная жидкость стыла в венах от воспоминаний о первом весеннем дожде в их последнюю встречу. Он помнил глаза Александра, когда тот, отдавая себе отчёт в мотивах, вдохновивших их на отступничество, стряхивал своей уверенностью облако страха и сомнения, которое обволокло Джастина. В тот вечер весь мир, казалось, был не подвержен погрешностям именно потому, что ум капитана Александра Эллингтона — слишком точный инструмент, чтобы допустить ошибку, и всё же, струны порвались, оставив глубокий рубец на их неудавшемся плане.
— Меги, я бы не смог тебе рассказать это. Никому не смогу, — сказал Джастин, но сестра могла объясняться с ним жестами и мимикой — взмахнув тонкими руками, она прорезала серую пелену дождя, прервав и его.
— Ты сидел взаперти годы. Брось всё это! Выходи на волю.
Она танцевала под дождём, и это был медленный темп новой жизни, которая питала его тело, и Джастин подошёл к сестре, устало и благодарно обняв худые мокрые плечи.
Образ Девы Марии с младенцем Христом на руках никогда не вызывал умиления, никогда не пробуждал веру в его сознании, среди тысячи нечестивых феерических празднеств, и только младшая сестра, окутанная невинностью и религиозной сладостью, способна была придать ему сил и выслушать. Он не мог представить её потерянной, в страдающем невежественном море человеческой жизни, а потому с радостью прошёл бы через все девять кругов ада, лишь бы она была счастлива.
***
Джастин несколько дней подряд расхаживал по плантации и всё больше бесился, понимая с исступлённым отчаянием, что землю, дышавшую таким безмятежным покоем, никогда не пробудить, и едва ли на ней снова что-то взойдёт. Он стоял возле дерева, изучая кору, словно никогда прежде не замечал, что деревья покрыты корой, и что кора, как и само дерево, живёт своей жизнью. Неподалёку, на крыльце, Женевьев занимала Хлою игрой.