Он неторопливо продолжил осматривать нанесённый плантации ущерб и пошёл на запад, обогнув рощу, после чего вышел к юго-западной границе, откуда на целые десять миль вперёд простирались поля, усеянные низкорослым кустарником. Среди полей вилась белая как мел дорога, ведущая к Остину, и раньше на ней каждый день можно было увидеть вереницы телег, направляющихся на базар. Вдали, на бледном небе, вырисовывались только контуры обнажённых холмов вымершей провинции, и Джастин знал, что примерно через четверть часа на дороге покажется одинокая повозка возвращающейся с работы Меган.
От маленькой деревеньки Сидар Крик, раскинувшейся на склоне, виднелось только несколько крыш — это были крыши домов, приютившихся у озера Сидар, когда-то входящего в состав угодий семьи Калверли — сейчас эти места пустовали.
Однажды Джастин попросил отца взять его с собой к западной границе плантации, куда обычно Джеральд ездил со своими друзьями, предпринимателями из лондонского торгового общества, хвастаясь отборным табаком и его высоким качеством. Эти джентльмены покупали и распределяли львиную долю продукции по всей Англии, что прославило их табак ещё в начале сороковых годов, и эта слава закрепилась за их плантацией, вплоть до банкротства и войны. В те года Джеральд был забавен и расточителен, он не ведал ограничений ни в средствах, ни в желаниях. В день своего девятилетия Джастин впервые в жизни созерцал, что собой представляет предмет восхваления Джеральда и его неизменной гордости. До этого момента беспечный мальчишка никогда не видел, как собирают и предают сушке табачные листья, не подозревал, насколько грандиозным является это событие, ведь перед ним развернулось таинство.
Эта часть плантации представлялась ему самым удивительным уголком в целом мирке, застывшем на западном берегу реки Сидар в дерзостной и первобытной грубости. Взор девятилетнего мальчика нашарил несколько десятков деревянных домиков, затерявшихся среди дикой природы, в густых зарослях. Выступающие очертания человеческих тел были столь же неправдоподобны, как зыбкий вечерний мираж, и даже деревья тут приобретали зловещие и фантастические очертания, а голоса птиц становились похожими на жалобные стоны.
Каждый шорох пугает и заставляет настораживаться, но любопытство усмиряет неуверенность, и когда Джастин приближается к поселению рабов, то видит, как заходящее солнце оставляет узор из теней, которые оплетают таинством мрака его край — такой незнакомый и непознанный. Негры, одомашненные работой на хозяина, наслаждались свободой, и неизвестно, сколько песен они могли бы спеть за ночь, слившись с темнотой — плотной, душной, хлещущей, которая будто притягивала их. Барабаны были сделаны из выдолбленных воздушных корней болотного кипариса, и негры начали бить в них, как только полностью стемнело, словно призывая ночь, и от этого завораживающего ритма Джастина пробрала дрожь.
В тёплых водах озера Сидар, в пламени костра, вокруг которого прыгали рабы, обитали духи, враждебные или добрые, но одинаково почитаемые. Старик сидел у костра, и Джеральд, наклонившись, объяснял сыну, что это шаман, и целый день он специально ничего не ел. Лицо его было скрыто под маской из запёкшейся грязи, и только глаза беспокойно бегали в оправе покрасневших век, а губы бормотали зловещим шёпотом странные слова, а в чертах его блуждали одновременно блаженство покоя и обречённое предвидение будущих терзаний.
Там не было иного огня, помимо этого, вокруг которого столпились мужчины, как мотыльки, слетевшиеся на свет. Недалеко от костра сидели женщины поселения с младенцами на руках, засунув им в рот гладкие, налитые молоком соски своих тяжёлых грудей, — сидели, глубоко задумавшись, будто и не слыша боя барабанов, молча. И только пять молодых высоких девушек танцевали у костра. В знойном неподвижном воздухе запах от негров, от их тел, казалось, шёл волнами, то усиливаясь, то ослабевая. Казалось, что они все, как единое существо, думают о чём-то своём, непостижимом для любого чужака; их тела двигаются, повинуясь единому ритму, их губы шепчут единую цепь слов, и Джастин понимает, что никогда ему или кому-нибудь из белых людей не раскрыть, не осознать таинства этих ночных ритуалов.
Вечерняя звезда тускло горела на западе, у самого края неба, и созвездия уже начали свой круговой путь по небосводу, однако в эту ночь земное притяжение впервые заставило маленького мечтателя опустить глаза и вглядеться в сущность реального мира, такого же недостижимого, как и его возлюбленные мерцающие огни над головой. Джастин никогда не видел, чтобы девушки так двигались, ещё ни разу ему не довелось увидеть, насколько прекрасны люди, танцующие на влажной земле, чьи ноги утопают в мягкой почве, а умиротворение и торжественность, и нездешнее, непостижимое спокойствие обволакивает как прибой. Джастин чувствует, что его кости теряют форму, как песок под накатившими на берег волнами.
Это была удивительная, новая череда ощущений — когда удобные мягкие кресла, заполненные изысканной публикой, сменялись дикостью и грубостью чернокожих рабов, которые плюются шелухой от семечек, пахнут потом и чесноком. Они танцуют ночи напролёт, но утром с неизвестно откуда прибывшими силами вновь работают в поле. В этом привычном феодальном мире Джастин ощущал радость и полноту жизни. В свои девять лет он уже считался полноправным членом общества, и вёл себя как подобает, однако то, что предстало перед ним этим вечером, навсегда вклинилось в память, словно чёрные руки с длинными ногтями царапнули унылый мир изнутри, оставив надпись на долгие годы.
Шаман начал петь, и голос у него был чистый и сильный, а напев звучал дико и печально. Девушки продолжали двигаться, и одна из них привлекала внимание Джастина больше других, однако он бы не смог сказать, почему его мальчишеское нутро потянулось именно к ней. Она была красива той жаркой первобытной красотой, которую придавала ей жизнь на свежем воздухе и энергия, смягчённая выражением нежного сочувствия в её чёрных глазах, а улыбка на чувственных губах была полна неизъяснимой прелести. Если бы её руки и ноги так не переплетались, если бы она не была скользкой от пота, свившейся в клубок змеёй, задыхающейся под маской, то Джастин непременно дотронулся бы до неё. Девушка сверкает глазами, которые загорелись, как уголья; голова её запрокинута в порыве самозабвения, и какое-то непостижимое чувство причастности охватывает Джастина, когда он следит за этим безумным танцем.
Всё обрывается в одно мгновение, и Джастин понимает, что тонкий аромат сохнущего табака — его упрямое видение, неожиданное, ненастоящее.
Он мечтательно прикрыл глаза и остановился, ещё раз представив ту девушку. Как хорошо она знала, когда табак следует вывешивать на солнце, а когда прятать в тень. Она надламывала один лист и тщательно разглядывала его: лист уже принял кофейно-жёлтый цвет, но из его средней жилки вытекал сок, а потому негритянка отложила его — табаку нужно было ещё немного подсохнуть. Она была рабыней, но она навсегда осталась в памяти Джастина, как тайное знание, образ чего-то запретного, исчезнувший под утро в дымке потухшего костра, когда Джеральд сказал сыну отправляться домой.
Теперь только пугала с растрёпанными соломенными туловищами, в широкополых шляпах одиноко торчали на кольях, и уныло шевелили на ветру своими лохмотьями, и ничего магического не осталось в этом месте. От увядающих сорняков веяло покоем, а тишина и неяркое солнце насыщали этот покой сладостной печалью и ностальгией.
Джастин устало вздохнул, думая, где тот тёплый летний день, когда он впервые увидел землю, устланную зелёным ковром, и мужчин и женщин, движущихся как пантеры? Где нежная журчащая музыка, поднимающаяся по сочным корням земли, что вырывалась из-под пальцев чернокожих и уходила вниз. Куда идти, если всюду ямы-ловушки и скалящиеся скелеты — мир, вывернутый наизнанку.
***
Август 1863
Джастин решил пока заняться только западным участком плантации, где прежде располагалась часть огородов, используемых для нужд плантации. В старой кладовой нашлись кое-какие семена, поэтому он начал с пахоты, пропалывая и разравнивая вилами землю, разбрасывая навозные кучи, перегной из канав, золу и мелкий уголь, и цветение быстро возрождалось в брожении навозной жижи. Жизнь готова была снова возникнуть на этой земле после длительных июньских дождей. Удобрения заполняют борозды, воды заливают поля под жарким солнцем, под мощным дыханием ветра, запах сырой пропитанной земли становится резче. Почва медленно впитывает эти подношения, и из этой перенасыщенной, жирной земли поднимаются обильные урожаи моркови, сахарной свеклы и репы; помимо овощей, росли пшеница и овёс, правда те были ещё невысоки.